Хаджи-Мурат Мугуев – Господин из Стамбула. Градоначальник (страница 21)

— Ах, это потом, после… — Она погасила верхний свет, оставив только настольный ночничок, и подошла к окну. — Не заметили, за вами никто не следовал?

— Нет… — И я рассказал ей все, начиная от прихода Попандопуло и до момента, когда из кустов задворками направился к ней.

— А этот грек не знает, что вы у меня?

— О нет. Он страшно перепугался, узнав о том, что его и меня ищет контрразведка.

Она слабо улыбнулась.

— А его зачем?

— Я сказал это для того, чтоб оп немедленно же скрылся из города. Но что случилось и откуда вы узнали о налете на…

Она жестом остановила меня.

— Не спрашивайте пока ничего. Это лишнее… Потом я сама расскажу все… — Она отошла от окна, из-за занавески которого наблюдала за безмолвной ночной улицей. — Дело вот в чем: Красная Армия ворвалась в Крым, Перекоп пал… Конная армия Буденного захватила Юшуньские позиции, Татарский вал, Армянский базар — в руках красных.

Я приподнялся с места.

— В городе еще не знают об этом… Завтра начинается эвакуация высших чинов, штаба, администрации, их семейств, ценностей и учреждений.

Она говорила это так спокойно, вернее, таким безразличным голосом, что я, несмотря на неожиданную новость, удивленно глядел на нее.

— Дни Врангеля сочтены… Через пять-шесть дней весь Крым будет красным…

— А как вы? — наконец выговорил я.

Она словно не слышала этого вопроса.

— Контрразведка и вся нечисть, облепившая ее, конечно» знает обо всем… И, — она подняла на меня глаза, — сейчас станет грабить, уничтожать неугодных ей людей, чтобы не оставить и следа своих преступлений. К тому же этим негодяям надо запастись долларами, валютой для безмятежного существования за границей. Настал последний день их власти, и они хорошо используют его.

Только теперь я понял, почему эта свора кинулась на мою квартиру.

— Уходя, вы все бросили дома?

— Нет. Вот деньги, около семи-восьми тысяч долларов, вот иностранные паспорта с визами, вот ценности. Что же касается моих чемоданов, я надежно спрятал их в чулане. Возьмите деньги.

Анна Александровна испытующе смотрела на меня.

— Почему, я должна взять их?

— Потому, что вы спасли и мою жизнь и деньги.

Она побарабанила пальцами по столу.

— Деньги пригодятся вам, если и вы отступите за границу. А что это за паспорта?

— Румынский, итальянский, испанский, эти два — турецкий н персидский…

— Вы запасливый, предусмотрительный человек. А почему эти два выданы на супругу? У вас есть таковая?

— Нет… Просто так иногда удобнее.

— Вы очень предусмотрительны.

Потом подошла ко мне и спросила:

— Как вы думаете, Евгений Александрович, почему я спасла… предупредила вас?

Признаюсь, я не ожидал такого вопроса. Она стояла возле меня, глядя мне в глаза прямым, немигающим взглядом.

И опять я был восхищен ее строгой, четкой, целомудренной красотой.

— Не знаю… Мне трудно ответить на ваш вопрос, Анна Александровна… — начал было я.

— Только не делайте глупых и ложных выводов. И спасла вас и ждала не потому, что вы молоды и элегантны… Я сделала это потому, что вы нужны мне.

— Ну-жен? — ничего не понимая, повторил я.

— Да! Именно нужны в одном деле… то есть, может быть, будете нужны… Это выяснится завтра. А пока выпейте стакан чаю, — она налила мне из термоса дымящийся чай, — и ложитесь спать вот на этом диване. Завтра все определится…

— А вы? — довольно глупо спросил я.

— А я лягу на том, что у двери. Спокойной ночи!

Она погасила ночничок и уже из темноты сказала:

— Без моего разрешения никуда не выходите.

Больше часа я лежал без сна в чужой комнате, на чужом диване, размышляя о том, как злодейка судьба продолжает надо мною свои эксперименты. Затем я заснул.

Когда я проснулся, было около восьми часов. Я был один. На столе лежала записка: «Никому не открывайте дверей, на звонки не отзывайтесь. На кухне вас ожидает завтрак. Буду в 10 ч. А.».

Я привел себя в порядок, осмотрел свои «богатства». Все — и золото и деньги — было цело. Я согрел кофе, съел яичницу, сжег записку Анны Александровны и стал дожидаться хозяйки.

А за окном был крымский осенний день. Яркое солнце ворвалось в комнату, как только я чуточку приоткрыл окно. И вместе с солнцем влетели шум, голоса, движение и ощущение какого-то беспокойства, охватившего город.

«Прорвались в Крым… Буденновцы атакуют и гонят белых», — вспомнил я вчерашние слова Анны Александровны. Тогда я как-то не обратил внимания на тон, которым сказаны были эти слова, но сейчас он показался мне странным. Кого-кого, но ее, близкую подругу дочери Шатилова, даму, принятую в самом высоком обществе Севастополя, должны были напугать, ошеломить эти события… Хотя чего было бояться ей? Первое же отходящее на Константинополь судно взяло бы ее на борт.

Успокоенный этим выводом, я продолжал прислушиваться к все нараставшим шумам города.

Да, вся эта паническая сутолока, проносящиеся мимо автомобили, бестолково снующие люди, конные и пешие солдаты, казаки — все это ясно говорило, что слова Анны Александровны о конце барона были правдой. Я рожал плечами. Крымская белая эпопея была мне, в сущности, враждебна. Ведь мне еле удалось, избежать тюрьмы, ограбления и даже смерти в этом милом белом Крыму. Нет, я, румынский барон Думитреску, не беспокоился о себе. «Вы можете быть мне нужны», — вспомнились слова Анны Александровны. Нужны — где и чем? Доллары мои ей не были нужны, в ее манере держаться со мной продето и в то же время строго не было и намека на кокетство. И именно эта манера деловой, независимой женщины импонировала мне.

В десять пришла Анна Александровна. Щелкнул ключ, и она, спокойная, чуть возбужденная, с приветливой улыбкой подошла ко мне.

— Завтракали? Теперь слушайте меня внимательно. Фронт прорван, и массы кавалерии и пехоты большевиков ворвались б Крым. Везде идут бои. В Севастополе вечером начнется посадка на суда. Сейчас вы в безопасности. Татищев… и вся остальная… — она помолчала и вдруг резко сказала: — сволочь… Да, да, именно сволочь… в панике: Им не до вас и вообще ни До кого. Они, как крысы, ищут спасения в порту, мечутся по городу, вымаливая пропуска на суда. Вы можете отправиться к себе и… — тут она вплотную подошла ко мне, — и вечером на пароходе… вместе со мной эвакуироваться в Стамбул… — Потом добавила: — Вы именно там понадобитесь мне… Понятно?

— Нет, ничего не понимаю, — чистосердечно признался я.

— Наивный вы человек. А ведь международный взломщик, король шулеров и специалист по сейфам…

Я отступил на шаг.

— Вы знаете это? Откуда?

— Знаю… А откуда — не важно. Потом расскажу. Так как, едем?

— Едем.

— А теперь, Евгений Александрович, идите. Ровно в шесть вечера приходите сюда, в восемь посадка, в десять отходит наш пароход. Пропуска туда, — она подчеркнула это слово, — достану я.

— «Туда», «Вы мне там будете нужны»… Ничего не понимаю, — разводя руками, сказал я.

— Поймете после, а сейчас идите — и в шесть часов ко мне.

Город напоминал разворошенный муравейник. Крики, испуганные лица, распахнутые окна, настежь раскрытые подъезды.

Где то самодовольное чванство, холодное равнодушие, которые еще вчера были на лицах всех старых и молодых офицеров, чиновных бар и потерявших величие полицейских?! Никто не обращал внимания на них. На тротуаре валялись сорванные в панике значки, петлички, погоны… К пристаням тащили тюки, катили тачки и детские коляски, нагруженные наспех собранным, еле увязанным скарбом. Казаки, нахлестывая коней, пронеслись по Морской, где-то в порту завыла сирена, и страх еще острей охватил мечущихся по улицам людей.

— Конница… Буденный… Махновцы… Пал Симферополь… — слышалось со всех сторон.

Но этот сумасшедший город с его воплями и бегством был мне безразличен. Какое мне было дело до краха белых, до Врангеля и его катастрофы! Я думал о ней, об Анне Александровне. О том, почему она связывает свои дела со мной, почему эта женщина спасла меня, зачем я ей нужен. Я так был захвачен: этими мыслями, что даже не заметил, как подошел к своему дому, Я открыл ключом дверь. Из кухни высунулась голова хозяйки. Минуту она испуганно таращила на меня глаза, затем быстро-быстро заморгала и сдавленным голосом проговорила:

— Это… вы?

— Я… А что произошло?

— Живы? Одни? — еще не выходя из кухни, спросила вдова капитана.