Гюстав Кан – Солнечный цирк (страница 9)

– Во всяком случае, не нынче вечером; дай мне привести себя в порядок.

– О, Лорелея, расчеши свои длинные волосы! Вместо брызгов воды и крови, вместо балок и шкатулок ты видишь перед собой коленопреклоненного человека, вернувшегося из страны сирен и дворцов, юная королева которой подобна лилии среди роз, фиалок и мальвы.

– Лорелея больше не сидит на своей скале, она ездит по свету.

– Но, может быть, она захочет сделать остановку в сумрачном замке с запертыми дверями, сидя на кровати в сладостной тишине при тихих звуках невидимого оркестра?

– Нет, Лорелея должна ездить по свету.

– Но тот, кто влюблен в Лорелею, может следовать за ней повсюду.

– А если Лорелея будет мчаться во весь опор?

– Тогда влюбленный в нее снимет удила с ее лошади.

– А если Лорелея станет звездой?

– Тогда он станет лужей, в которой она сможет отражаться.

– Ах! Прекрасное средство! – Она рассмеялась, и ее пальцы, расчесывающие волосы, задвигались быстрее; она застегнула серый плащ. – У меня была шляпа… а, вот она, передайте мне ее, господин граф.

– Господин граф!

– Конечно: «Здравствуйте, Франц», но: «До свидания, господин граф».

– А завтра?

– А завтра цирк уедет, и будут новые Францы, новые графы.

– Я умру от этого.

– У возлюбленных Лорелеи жизнь коротка… ах, конечно же, в легенде.

– Но я живу в легенде.

– Именно поэтому я должна исчезнуть.

– О, сжальтесь надо мной!

И Франц бросился к ее ногам, его лицо было так бледно, а глаза так молили о помощи, что она сказала:

– Вы увидите меня в цирке.

– А потом?

– Вы будете видеть меня гораздо чаще, чем все прочие, кто стремится к прекрасной Лорелее. Назначаю вас моим пилигримом.

– Не говорите так, я боюсь, что умру от таких слов.

– Правда?

– Да.

– Ну ладно, я буду хорошей. Не приходите в цирк, не хочу вас там видеть. Вы можете влюбиться в кого-то из моих подруг, мне это будет неприятно, или я увижу, что вас смешит клоун, а это может разрушить поэтический образ, который у меня сложился о вас и который мне так нравится. Смех – не дело пилигримов. Подождите меня у Венцеля.

– Где именно?

– В моей комнате. А теперь до свидания, отпустите меня.

– А завтра ты останешься?

– Посмотрим, посмотрим… А завтра я уеду, – прошептала Лорелея, – посмеюсь над этим негодяем Отто, который решил сделать из меня сиделку при больном. Ну и фокусник он…

И она убежала, лишь на секунду остановившись, чтобы улыбнуться светящейся от радости Доротее.

VII

Граф Франц довольно поздно прибыл к Венцелю и устроился в гостиничном номере. Свет он не зажигал. Свернувшись клубочком в кожаном кресле, стараясь усесться так, чтобы каждая часть его тела на что-то опиралась, он погрузился в болезненную дремоту, и кто-то как будто насвистывал у него в мозгу. До него долетали медные звуки цирковых фанфар, резкий шум улицы. Он узнавал бесконечно повторяющуюся меланхоличную мелодию механического пианино, иногда проникавшую во двор замка; в дождливые дни она вызывала ностальгию, какая бывает у моряка во время долго плаванья, или же тоску по запахам кабака и незатейливой любви, а в ясные солнечные дни эти звуки навевали мысли о песнях худосочных портовых девок; они говорили ему о том, что может происходить: об Отто, едущем верхом во главе своего эскадрона, о тяжких вздохах гвардейцев во время тронных речей, о вальсах, звучащих в переполненных залах дворцов, и о колокольном звоне, возвещающем о приходе никому не нужной почты, о письмах, летящих в мусорную корзину, о караван-сараях и континентальных отелях, о заполненных толпой променадах, обо всей этой хаотичной, шумной жизни, о спортивных обществах и скучных клубах, о кадрили… давай, красавец, радуйся, иди на бал, устроенный в складчину, иди в вокзальный буфет, иди за покупками, иди на биржу; марши же ему напоминали о пяти сотнях дурочек, с цветами в руках выстроившихся вдоль подмостков балагана в ожидании начала танцев и всеобщей суеты; радуйся, мещанка, заказывай наряды и скупай все цветы в городе! Как она красива и как было мило с ее стороны сохранить в нем эту грубую радость! Увидит ли он снова ее цветущую красоту, прекрасную, как костер брахмана, который каждый день гаснет и каждый день разгорается вновь, и его отсветы разрывают туман и мглу, а душа тает, словно снежинка. О, жизнь, звучащая медью сотен труб!

Внезапно раздался охотничий клич. Ах! Вероятно, это была последняя охота, коронный цирковой номер, показательное выступление, всё как взаправду: охотники в галунах, звуки рожков, травимый зверь, мечущийся, как олень в лесу, среди жестоких преследователей; хоп, хоп, вот лакеи в золотых галунах, еще и еще, и старый сеньор Людоед с кирпично-красным бульдожьим лицом, с хлыстом в руке, с тысячей щелкающих хлыстов; и зверь, забившийся в уголок, в спасительную тень кулис! Не был ли он сам таким преследуемым зверем? Теперь это позади. О, солнце, светящее в тенистом лесу! По крайней мере, не нарядили ли они Лорелею по такому случаю в треуголку и какое-нибудь платье наездницы? Выйдет ли она из-за линялых кулис? Но прозвучал заключительный победный клич, внезапно стали взрываться петарды, и темноте ночи с неба посыпался затухающий огненный дождь, и цветные стеклышки, и цветы – это добрый хозяин цирка Крамер устроил салют в честь знатных господ, которые почтили его своим визитом, чтобы осветить им путь, а также чтобы доставить удовольствие беднякам, у которых не было денег насладиться блеском представления. Сочетание этих двух мотивов делали салют несколько убогим. Франц зажег лампу.

Послышались быстрые шаги, и его шею обвили руки.

– Мой Франц, я принесла тебе всё, что могло бы заинтересовать тебя этим вечером, посмотри.

Она стояла перед ним выпрямившись, высокая и прекрасная в своем наряде солнечной принцессы. Франц набросился с поцелуями на ее обнаженные руки.

– Надо немного потерпеть.

– Почему?

– Ах, этого требуют обычай и этикет: Крамер угощает своих звезд вином; он выступит с речью; именно тогда я и узнаю, что буду делать, увидимся ли мы с тобой завтра или тебе придется следовать за нами, чтобы снова увидеть меня. И потом нас придут поздравлять всякие важные лица, это очень весело, они в нас влюбляются. Не делай такое лицо, а то у меня сейчас начнется мигрень, и если ты всё же хочешь прийти; ты же знаешь, мне очень хочется тебе признаться… Но лучше не надо, я хочу, чтобы ты понял, что лучше не надо, я скоро вернусь… – Она поцеловала его и прошептала припев из старинной колыбельной: – Спи спокойно, спи спокойно, мой малыш… Да, а чтобы ты не скучал, вот тебе кое-что интересное… – Она открыла маленький саквояж, вынула оттуда связку своих портретов и разбросала их перед ним. – Четверть часа, дорогой мой, четверть часа… – и закуталась в плащ.

Франц взял в руки портреты. Они показались ему непохожими на нее, холодными. Он помедлил; представил себе низкий зал Венцеля, полный народу, счастливых артистов, причудливых акробатов, японцев, поднимающих большие кружки, великанов, слегка подсушивающих на газовых рожках кончики сыроватых сигар, которые трудно раскурить. Что же могло быть там внизу: улыбающийся бочкообразный пивовар, доктор-правовед, похожий на куницу, толстые буржуа, тощие конторские служащие, большие кружки и бутылки; вылетающие пробки из бутылок шампанского; молодые люди с горящими глазами и золотые волосы Лорелеи; быстрый веселый стук вилок по тарелкам; пятнадцать минут тянулись. Затем суета слегка улеглась, кто-то запел под гитару о вечном небе, легкой птичке и внезапно нахлынувшей любви, и вот все радостно закружились в бешеном танце. Раздались быстрые, но тяжеловатые шаги, затем другие, послышался раздраженный голос; Франц поспешил к двери и увидел, как Лорелея дает пощечину Отто.

– Опять ты, Каин, опять ты! – вскричал Франц.

И направился к брату.

– Ха-ха-ха! – захохотал Отто, удерживая его. – Ну и молодец! Ну и притворщик! Давай завтра. Сегодня тебе пора уходить.

Однако Франц взял себя в руки.

– Вот тебе для ровного счета…

Его рука тяжело опустилась на лицо Отто, Лорелея залилась смехом, прорывавшимся сквозь возгласы:

– Крамер, Ганс, Людвиг, быстрее, быстрее!..

Она схватила Отто за запястье. С лестницы долетели звуки шагов. Впереди бежал старик Венцель. Он набросился сзади на барона, свободной рукой вцепившегося брату в горло, остальные помогали Венцелю совладать с ним. Франц, побледневший и бесстрастный, ждал. Собралась буржуазная публика.

– Видите, господин барон, здесь вы не самый сильный, – проговорил Венцель. – Будьте у меня как дома, господин граф.

– Ну что же, старик Авель, ты мне за это заплатишь! – бросил Отто и ушел под нервный смех Лорелеи, перегнувшейся через лестничные перила.

– Мои комплименты, барон Отто!

Она закрыла дверь комнаты и обратилась к Францу:

– Позвони, надо бы поужинать… Завтра тебе предстоит выяснить отношения с твоим грубияном-братом.

– Вероятно, но какая разница, что будет завтра?

– Вы с ним часто так спорите?

– Нет, это началось недавно. Он вознамерился слегка ограбить меня.

– Как это – ограбить? Вообще-то, ему нет смысла грабить тебя. Надо бы направить к нему юриста.

– Но я не знаю, как всё это делается.

– Ну хорошо. Предоставь это дело кабатчику или старушке Доротее. Или поезжай в Прагу и проконсультируйся там.

– Я буду заранее побежден, если только…