Гюнтер Грасс – Жестяной барабан (страница 131)

– Сестра Агнета! – кричали ей или: – Сестра Агнета, вы куда делись?

И сестра Агнета, это юное существо, поверх нашего все ясней проступающего рыбьего хребта, отвечала:

– Я здесь, сестра Схоластика, здесь так тихо!

Ланкес ухмыльнулся и удовлетворенно кивнул своей волчьей головой, словно сам и заказал эту католическую процессию, словно ничто на свете не может его больше удивить.

Юная монахиня увидела нас и остановилась слева от бункера. Ее розовое личико с двумя круглыми ноздрями и чуть выступающими вперед, в остальном же безупречными зубками произнесло:

– Ой!

Ланкес повернул голову и шею, даже не шелохнув верхней частью тела:

– Ну, сестричка, прогуляться надумали?

До чего же быстро прозвучал ответ:

– Мы каждый год один раз ходим к морю. Но я вижу море в первый раз. Оно такое большое!

Спорить было трудно. Эти слова и по сей день служат для меня наилучшим из всех существующих описаний моря.

Ланкес изобразил гостеприимство, поковырялся в моей доле рыбы и предложил:

– Рыбки не желаете? Еще тепленькая.

Его непринужденный французский меня изумил, и тогда Оскар решил тоже испробовать свои силы в иностранном языке:

– Да вы не стесняйтесь, сестра. Ведь сегодня пятница.

Но даже и этот намек на без сомнения строгие правила ордена не мог подвигнуть девушку, аккуратно запрятанную в рясу, присоединиться к нашей трапезе.

– Вы здесь всегда живете? – заговорило в ней любопытство.

Наш бункер она нашла милым и слегка смешным. Но тут, к сожалению, на гребне дюн возникла мать-аббатиса и еще пять монахинь с черными – от дождя – зонтиками и зелеными репортерскими козырьками. Агнета улетела прочь и, насколько я смог разобрать поток слов, заглаженный восточным ветром, получила основательный нагоняй, а потом была взята сестрами в кольцо.

Ланкес размечтался. Он сунул вилку в рот обратным концом и не сводил глаз с летящей по дюнам группы.

– Это не монашки, это парусники.

– Парусники белые, – усомнился я.

– Ну тогда, значит, это черные парусники. – (Было трудно завязать спор с Ланкесом.) – Которая на левом фланге, это флагман, Агнета – это быстрый корвет. Попутный ветер, кильватерная линия от кливера и до ахтерштевеня, бизань-мачта, грот-мачта и фок-мачта – все паруса подняты, курс на горизонт, в Англию. Ты себе только представь: завтра утром Томми продерут глаза, глянут из окошка – и что они перед собой увидят? А увидят они двадцать пять тысяч монашек, флаги до самого топа, и уже звучит первый бортовой залп…

– Новая религиозная война! – поддержал я его мысль. – А флагман должен называться «Мария Стюарт», или «Де Валера», или – того лучше – «Дон Хуан». Новая быстроходная армада прибыла поквитаться за Трафальгар! «Смерть пуританам!» – раздается клич, а у англичан на сей раз нет в запасе Нельсона. Высадку можно начать. Англия больше не остров.

На вкус Ланкеса, разговор принял слишком уж политическое направление.

– Всё, теперь монашки разводят пары́.

– Поднимают паруса! – поправил я.

Впрочем, разводили они пары́ или поднимали паруса, держа курс на Кабур, их унесло прочь. Между собой и cолнцем они выставили зонтики. Лишь одна чуть приотстала, нагнулась на ходу, подняла что-то и уронила. Остаток флотилии – чтобы уже не выйти из образа, – с трудом одолевая ветер, шел на выгоревшие кулисы бывшего прибрежного отеля.

– То ли она якорь не выбрала, то ли у нее руль заклинило. – Ланкес все еще придерживался морской терминологии. – А не Агнета ли это, часом, наш быстроходный корвет?

Корвет ли, фрегат ли, но именно послушница Агнета, собирая и отбрасывая раковины, приближалась к нам.

– Сестра! Что вы это там собираете? – Хотя Ланкес и сам отлично видел что.

– Ракушки! – Она как-то по-особенному выговорила это слово и нагнулась.

– А вам разрешается? Это ведь сокровища земные!

Я вступился за послушницу Агнету:

– Ошибаешься, Ланкес, раковины не могут быть сокровищами земными.

– Тогда они сокровища пляжные, – как ни крути, они сокровища, а послушницы не должны собирать сокровища на этой земле. Для них главное – бедность, бедность и еще раз бедность. Верно я говорю, сестра?

Сестра Агнета улыбнулась, выставив напоказ выступающие зубы:

– Я ведь беру немного раковин. И они для детского сада. Дети очень любят в них играть. Они никогда не были на море.

Агнета стояла перед входом в бункер и бросила монашеский взгляд в глубину бункера.

– Как вам нравится наш домик? – подкатывался я к ней.

Ланкес же шел напрямик:

– Посмотрите нашу виллу, сестра. За осмотр денег не берут.

Острыми башмачками, прикрытыми тяжелой тканью, она поскребла песок. Порой она даже взрывала его, а ветер подхватывал и осыпал им нашу рыбу. Чуть неуверенней, теперь уже, несомненно, светло-карими глазами, она оглядела нас и стол между нами.

– Это не разрешается, – побудила она нас к возражению.

– Что вы, сестра. – Художник отмел все трудности и поднялся. – Он очень даже недурно выглядит, наш бункер. А через бойницы виден весь берег.

Она все еще колебалась и, верно, набрала уже полные ботинки песка. Ланкес вытянул руку в направлении входа. Бетонный орнамент отбрасывал четкие орнаментальные тени.

– А у нас там очень чисто.

Не иначе приглашающее движение художника завлекло монашку в недра бункера.

– Но только на минуточку! – прозвучало решающее слово, и, опережая Ланкеса, она шмыгнула в бункер. Тот отер руки о штаны – типичный жест художника – и, прежде чем скрыться, пригрозил:

– Не вздумай трогать мою рыбу.

Но Оскар был сыт рыбой по горло. Я отодвинулся от стола, отдавшись на волю гонящего песок ветра и чрезмерных шумов прибоя, этого старого силача. Ногой я подтянул к себе свой барабан и начал искать выход из этого беспокойного пейзажа, из этого бункерного мира, из этого овоща, который назывался Роммелевой спаржей.

Поначалу, и без особого успеха, я избрал темой любовь: некогда я любил сестру, меньше монахиню, больше сестру. Она жила в квартире у Цайдлера за дверью матового стекла. Она была очень хороша собой, но я так ни разу ее и не видел. Еще там был кокосовый половик, и он примешался к делу. Уж cлишком темно было в коридоре у Цайдлера. Поэтому я и ощущал кокосовые волокна отчетливей, чем тело сестры Доротеи.

После того как эта тема, причем слишком скоро, завершилась на кокосовом половике, я пытался разрешить в ритмах мою раннюю любовь к Марии и высадить перед бетоном вьюнки, растущие с той же скоростью. И снова сестра Доротея помешала моей любви к Марии: с моря налетел запах карболки, мелькали чайки в сестринских одеждах, солнце виделось брошкой с красным крестом.

Вообще-то Оскар был даже рад, когда ему помешали барабанить. Настоятельница, сестра Схоластика, вернулась со своими пятью монахинями. У них был усталый вид, косо и уныло держали они свои зонтики.

– Вы не видели молодую монахиню, нашу новую послушницу? Она еще такая молоденькая. Дитя в первый раз увидело море. Верно, она заблудилась. Где же вы, сестра Агнета?

У меня не оставалось иного выхода, кроме как направить группку, подгоняемую ветром в спину, к устью Орны, к Арроманшу, к порту Уинстон, где некогда англичане отвоевали у моря свою искусственную гавань. Да и то сказать, всем им, вместе взятым, едва бы хватило места в нашем бункере. Правда, какое-то мгновение я тешился мыслью удружить Ланкесу и устроить ему этот визит, но затем дружба, досада и злость одновременно повелели мне ткнуть пальцем в сторону устья Орны. Монашки повиновались движению моего большого пальца, превратились на гребне дюн в шесть все удаляющихся, летящих по ветру черных прорех, и даже жалобный призыв «Сестра Агнета, сестра Агнета» звучал из их уст все наветренней, пока не утонул в песке.

Ланкес вышел из бункера первым, отер руки о штаны типичным художническим движением, понежился на солнце, потребовал у меня сигарету, сунул ее в карман рубашки и набросился на холодную рыбу.

– От этого всегда хочется есть, – намекнул он, пожирая принадлежавшую мне хвостовую часть.

– Она будет теперь очень несчастна, – обвинил я Ланкеса, наслаждаясь при этом словцом «несчастна».

– Это почему еще? С чего это она будет несчастна?

Ланкес решительно не мог себе представить, что его манера обращаться с людьми может хоть кого-то сделать несчастным.

– А что она теперь делает? – спросил я, хотя думал совсем другое.

– Шьет! – объяснил Ланкес с помощью вилки. – У ней ряса малость порвалась, вот она и зашивает.

Швея вышла из бункера, немедля раскрыла зонтик и защебетала хоть и непринужденно, но, как мне показалось, с некоторым напряжением:

– А отсюда и в самом деле красивый вид. Виден весь берег и все море. – Глядя на остатки нашей рыбы, она замешкалась. – Можно?

Мы кивнули одновременно.