Гюнтер Грасс – Весь свет 1981 (страница 31)
Скрип кровати. Тишина.
Сверкнула белым открываемая дверь. Осторожные шаги.
Мария дрожала, плакала и вся была страшно горячая. Дверь осталась приоткрытой. Против светлого оконного пятна Винца увидел черный силуэт и низкую табуретку, перенесенную от зеркала ближе к двери. Черная тень с хрустом в коленях осторожно села.
— Не сердись, пожалуйста, на меня… Я тебе не все рассказывала… Я боялась… Я не виновата.
— Я тоже сказал тебе еще не все.
Они гладили друг друга и целовались и под конец совсем запутались — где чья рука и чья слеза.
Когда Винца снова взглянул на дверь, она была закрыта.
— Это ваш автомобиль? — спросила утром пани Конечная и, едва дождавшись ответа, убежала на работу.
Завтракали чем бог послал — чай и кусок хлеба, намазанный плавленым сыром.
Хлеб успел зачерстветь, видимо, еще неделю назад. Прошедшая ночь подкрасила лицо Марии. Посмуглевшие щеки, бархатные карие глаза, сухие усталые губы. Короткие черные волосы — им бы развеваться на ветру либо разметаться по белой подушке.
— Не хочешь выкупаться?
— Неплохо бы.
— Я первая. У меня глаза слипаются.
Дверь в ванную она не закрыла. По радио передавали сводку погоды.
Шумел душ, дышали жаром желтые плитки. Плеск воды, гладившей шелковистую кожу. Игра теней на белой стенке; в зеркале — головоломка разрезанной на кусочки фотографии. Выложенная ослепительно черным ониксом ванная на глазах изменяла свой облик…
— Что с тобой? — Мария стояла перед Винцей; мягкий белый халатик с короткими рукавами, не доходивший до коленей.
Винца встряхнулся и попробовал улыбнуться. Но едва уголки его губ очнулись от неподвижности, только что виденное им одним, скрытое от посторонних глаз, чуть не стало явным и для них: эти образы выпорхнули, заколдованные и обжигающие, соскользнули легонько, будто капли по молодым листочкам. И Винца продолжал улыбаться, страшась слов, которые сразу же выдали бы его. И он убежал в ванную, подставил лицо под маслянисто-желтую голову душа на хромированном стволе. Вода текла теплая и ласковая.
— Тебе неприятно из-за вчерашнего? — спросила Мария.
— У меня нет времени на вчерашнее.
— Тогда скажи, в чем дело… Не изводи…
— На меня порой находит что-то, и тогда я не знаю, как жить… Такие дела… Жизнь то чересчур щедра, то жадна и ненасытна.
— А какая она сейчас?
— Я сгибаюсь под тяжестью ее даров. — Винца закрыл горячую воду, а холодной прибавил. Ледники таяли прямо в трубах.
Из ванны он вышел с тем же выражением лица, но другой.
— Хочешь, я покажу тебе наш альбом с фотографиями? Какая я была маленькой и когда у меня менялись зубы… Есть там фото, где я голышом… Показать? — Мария настороженно наблюдала за ним. Белый халатик как снег на статуе, забытой в ледяной пустыне.
Белое и черное.
Все существующие на свете цвета — и один-единственный цвет.
Цвета, немыслимые друг без друга, как ладони, как глаза, как два человека.
— Хорошо, что ты есть у меня. — Ничего другого он не придумал сказать. Он гладил ее и слышал ее дыхание. Снег не остужал, но и не таял. Он просто упал на землю легко и тихо.
— Лучше я покажу тебе наш садик, — сказала Мария погодя.
Они засмеялись.
— Зря стараешься. Я нашел бы садик и на тебе, и пригорки, и ложбинки, и истоки реки… Все… Весь мир.
Мария погрозила ему.
Садик оказался не больше двух маленьких вазонов. Городское чудо. Одна яблоня, два кустика клубники, две-три вытаращившиеся из земли редиски. Все равно это чудо: наклониться к земле и найти что-нибудь, чем можно жить.
— Это единственное нормальное место в нашем доме. — Мария села на траву. Для двоих там места не было. — Если мы когда-нибудь построим дом… Чего ты смеешься?
Винца пожал плечами:
— Я подумал — откуда эта уверенность, что наш дом будет непохож на дом, в котором мы родились?
— Наверное, она в нас самих… Одинаковы только нежилые дома.
Большой город в ложбине боялся показаться солнцу. Закутанный сероватой мглой, он походил на усталое лицо.
— Я поеду домой.
— Тебе здесь не нравится…
— Нет, не из-за этого.
— Я бы хотела поехать с тобой.
— Поехали.
— Нет, я приеду сама. А то будет хуже… Палатка и спальный мешок, как я и говорила.
— Лучше возьми вот это белое платье.
— Белое? В горы?
— Ты не поедешь в горы.
Старший Адамек морщил лоб, придирчиво осматривая бежевый капот, и ногтем большого пальца соскребывал налипших мошек.
— Что-то быстро ты воротился. Принимали тебя как полагается?
— Они приняли меня самым лучшим образом, на какой были способны.
В моторе сухо пощелкивало, пахло перегретым маслом. Из хлева в саду высовывал бородатую морду козел. Все как было.
Все как должно быть?
Иногда Винца задумывался — узнал бы он это место с завязанными глазами по звукам и запахам? Или его тяга возвращаться сюда просто стремление идти вообще
— Ничего себе путешествие, а?
— Пять часов. Аж спину ломит.
— Охота была так изматывать себя. У нас, что ли, красивых девчат не хватает?
— Хм… Я изматывал себя вовсе не ради красивой девчонки.
— Это что ж, некрасивая она, да?
— Нет, красивая. По-моему, красивая.
Адамек вздохнул с присвистом:
— Вот еще не хватало… Убогая, что ли, какая?
— Ты меня удивляешь.
— Ладно, ладно… В обед придет Людва Дворжачек. Мы уже кой о чем договорились. — Адамек сплюнул, сдвинул шапку на затылок.