Гвен Купер – Правила счастья кота Гомера. Трогательные приключения слепого кота и его хозяйки (страница 48)

Скарлетт была возмущена своим изгнанием и не скрывала этого. Как только я закрывала за собой дверь спальни, она ложилась на пол и громко мяукала, и если я тут же не впускала ее, то она просовывала под дверь лапу и громко стучала по полу когтями. Открой дверь! Открой СЕЙЧАС ЖЕ!! Подозреваю, что именно так Скарлетт представляла себе нирвану: большая комната, без других кошек, где есть только я, которая принадлежит ей безраздельно. Это была прекрасная возможность заново пережить золотые дни юности, когда она была единственным ребенком в семье. И как бы я ни пыталась ее урезонить, сколько бы раз Лоуренс ни рычал «Ну хватит!» — все было бесполезно. Ее бесконечное мяуканье под дверью бесило Лоуренса даже больше, чем удары когтистой лапы.

Наконец я нашла решение, позволяющее убить сразу двух зайцев. Лоуренс обычно ложился спать часа на два позже, чем я, и мы решили, что, прежде чем лечь в постель, он будет оставлять в кошачьей миске небольшой ужин. Во-первых, это отвлекало Скарлетт и она переставала выть под дверью спальни, потому что, съев свой ужин, успевала забыть, что меня нет рядом, и, удовлетворенно мурлыкая, укладывалась спать, свернувшись калачиком на коврике в гостиной или в одном из ее любимых шкафчиков.

Во-вторых, как только Лоуренс начал давать кошкам еду, Скарлетт, похоже, исключила его из группы «прочих кошек». Скорее всего, он возвысился до той же категории, что и я. В каком-то смысле она стала его уважать. Не могу сказать, что они подружились, но отныне логика Скарлетт была такой: я тебя не люблю, и ты меня не любишь, но меня устраивает твоя еда, и я согласна оставить тебя в покое. Всем своим видом Скарлетт показывала, что Лоуренс должен быть вне себя от счастья от сделанного ему одолжения. Любой, кто когда-нибудь держал кошек, подтвердит, что так они себя и ведут.

Гомер, конечно, был непохож на Скарлетт, он, как всегда, стремился подружиться с любым незнакомцем. Но на сей раз, впервые за свою жизнь, появился человек, которого он боялся, — и этим человеком оказался Лоуренс. Думаю, всему виной был его оглушительный баритон. Это мне он ласкал слух, а Гомеру наверняка казался оглушительным громом Господним. Ведь его, Гомера, слух был в сто раз чувствительнее, чем у любого из нас. А еще Лоуренс был первым человеком, который, проводя с Гомером значительную часть времени, не старался подружиться с ним. Раньше все, кто знакомился с «бедненьким» слепым котенком, хотели стать ему друзьями. И только Лоуренс принял моих кошек на любых условиях и сам никаких условий не выдвигал. Я имею в виду, что он, например, никогда не становился на четвереньки, чтобы познакомиться с Гомером на его уровне. Не пытался изобретать игры, в которые они играли бы вдвоем. Никогда не добивался, чтобы его формально представили Гомеру, который без этого никого не подпускал к себе и не позволял себя гладить. Лоуренсу было все равно, позволено ему гладить Гомера или нет. Если бы Гомеру захотелось, чтобы его погладили, Лоуренс с удовольствием бы это сделал. А если Гомеру хотелось, чтобы его оставили в покое, Лоуренс ничего не имел против.

Я действительно очень ценила в Лоуренсе это качество. Он не чувствовал, что обязан доказывать себе, или мне, или еще кому-нибудь, что он хороший человек, раз уж ему удалось наладить «особый контакт» с моим «особенным» котом. Лоуренс даже не считал его особенным и не думал о том, что кот слепой. Увидев, как легко и просто и с каким энтузиазмом Гомер носится по квартире, Лоуренс тут же принял как данность, что Гомер ничем не отличается от других кошек. И в самом деле, Лоуренс стал первым и пока единственным человеком, который выполнил то, чего я всегда требовала от окружающих, — просто относиться к нему как к нормальному коту.

Однако Гомера поставило в тупик поведение человека, который не стремился с ним подружиться. Гомер был убежден, что люди существовали ради единственной цели — играть с ним, и ему казалось, что, если человек этого не делает, значит, наверняка относится к нему враждебно. Наверное, поэтому в первые месяцы совместной жизни он в ужасе спасался бегством при приближении Лоуренса. У меня просто сердце разрывалось в эти минуты, когда я видела моего смелого, непокорного кота, охваченного таким страхом.

Гомер не боялся Лоуренса только тогда, когда тот шел на кухню. Они испытывали обоюдную страсть к индюшиному филе. И как только Гомер слышал, что Лоуренс открывает холодильник, готовясь извлечь все необходимое для приготовления сэндвичей из индюшиного балыка, он мчался со всех ног — и его страх перед Лоуренсом на какое-то время отступал. Он вонзал когти в штанину Лоуренса и, карабкаясь по ней, как по веревочной лестнице, взбирался на кухонный стол, а потом всей головой закапывался в пергаментную обертку, где лежала индейка, отчаянно пытаясь урвать себе кусок побольше.

Лоуренс не решался сбросить Гомера со своей штанины, не решался поднять его со стола и кинуть прочь, и все это кончалось тем, что Гомеру доставалось больше индейки, чем Лоуренсу. Дошло до того, что всякий раз, когда Лоуренс хотел сделать себе сэндвич, он вынужден был включать воду на кухне, чтобы кот не услышал, как он открывает холодильник. Потом Лоуренс на цыпочках крался, неся индейку и хлеб, в ванную. Там, выкрутив все краны на полную, он осторожно приступал к приготовлению бутерброда. Этот хитроумный план призван бы спасти индейку от кота. Цель успешно достигалась, но удовольствия от этого не было никакого.

— Так жить нельзя! — однажды заявил Лоуренс.

Я была с ним согласна. Но Лоуренс был взрослым мужчиной, а Гомер отлично понимал слово «нет», и я никак не могла взять в толк, зачем все эти ухищрения.

— Гомер прекрасно понимает слово «нет», — сказала я ему, — и ты должен научиться произносить его. — А потом добавила: — Гомера эта ситуация удручает не меньше, чем тебя. Он не понимает, почему ты не говоришь «нет» и при этом не даешь ему индейку.

Я вовсе не утверждаю, что Гомер был прав. Конечно, он был неправ, и я это осознавала. Своим безапелляционным «Нет! Гомер, нет!» мне много раз удавалось добиться от него повиновения. Но не могла же я все время быть рядом. В каком-то смысле Лоуренс и мои кошки должны были выработать модель собственных взаимоотношений.

Бывали дни, когда я чувствовала себя такой виноватой из-за всего происходящего, что у меня просто опускались руки. Никто не был счастлив — ни кошки, ни Лоуренс, ни я, виновница всех неурядиц.

— Вы с Лоуренсом любите друг друга, — успокаивала меня Андреа в телефонных разговорах. — Плохо, конечно, что Лоуренсу и кошкам так хреново, но что поделаешь? Им просто нужно больше времени, чтобы привыкнуть друг к другу. Все равно Лоуренсу лучше с тобой, чем без тебя.

Возможно. Но иногда я в этом сомневалась.

Увы, индюшиное филе было только вершиной айсберга, именовавшегося «взаимная притирка». Гомер по-прежнему оставался самым разговорчивым из моих питомцев: если он не спал, то вел со мной непрекращающийся диалог. У него сохранились все прежние специфические «мявки». Давай поиграем! Что-то давненько мне не давали тунца… Почему ты меня игнорируешь?

— Да что с ним не так? — раздраженно вопрошал Лоуренс, в третий раз перематывая назад эпизод фильма, в котором из-за Гомера опять не разобрал ни слова.

Но даже молчащий Гомер был причиной неудобств. Иногда посреди ночи Лоуренс поднимался в туалет и, сонный, на ощупь продвигался по коридору, который знал как свои пять пальцев. Я замирала в ожидании, что сейчас он наверняка врежется плечом в стену и я услышу глухой удар, за которым последуют громкое «Черт побери!», а потом топот лапок удирающего по коридору Гомера. Коту нравилось спать в прихожей, и ему даже в голову не приходило мяукнуть, чтобы предупредить Лоуренса о своем присутствии. Гомер был невидим в темноте, и Лоуренс постоянно об него спотыкался. Это невероятно беспокоило Гомера. Не ощущая разницы между залитой светом дневной прихожей и темнотой ночи, он лишь осознавал, что Лоуренс совершенно непредсказуемо спотыкается об него. «Пинки», которые он получал от Лоуренса (естественно, непреднамеренные), а также крик и брань убеждали кота в том, о чем он и так догадывался: Лоуренс его терпеть не может.

Лоуренс, в свою очередь, утверждал, что Гомер спит в прихожей в самых неподходящих местах исключительно ему назло. Я купила для прихожей несколько светильников, и это вроде бы помогло, но достигнутое перемирие было крайне шатким.

Несмотря на робость, которую Гомер испытывал в присутствии Лоуренса, он оставался прежним сорвиголовой. Новая квартира открывала безграничные возможности для разнообразных приключений. Больше всего на свете Гомер любил превращать порядок в хаос, а в доме Лоуренса было так много вещей, на которые можно было карабкаться, залезать и исследовать, что это не шло ни в какое сравнение с квартирой-студией, в которой мы жили раньше. Вскоре мы поняли, что не сможем удержать Гомера от восхождения на книжные шкафы и музыкальный центр, от опрокидывания стопок книг и дивиди, которые он швырял на пол с полок, на которые их так любовно расставили. Этот кот был особенно безжалостен по отношению к кладовке Лоуренса. Словно голоса сирен, его неудержимо влекли полные ящики газет, фотографий, плакатов, спичечных коробков, писем от друзей из-за океана и бережно хранимых реликвий, копившихся сорок лет жизни. Перед тем как я переехала к Лоуренсу, он избавился от большой части своего… хлама, чтобы освободить место для меня, но все равно накопленных ранее вещей оставалось невообразимое количество. Как здорово коту было со всем этим играться! И как только раньше он жил без всех этих вещей!