Гвен Купер – Правила счастья кота Гомера. Трогательные приключения слепого кота и его хозяйки (страница 29)

— Ох и любишь ты, чтобы все у тебя работало как часы, — время от времени пенял мне мой старый друг Тони. — Гомер тут всего лишь повод.

Если он в этом и был прав, то не совсем. «Помнить о Гомере» было не пустой фразой, а руководством к действию. Беззаботная безответственность, к которой я так стремилась, когда жила у родителей, имея в виду, что «заботиться мне не о ком, кроме себя, а уж о себе я как-нибудь да позабочусь», исчезла без следа. Да и неясно, была ли она когда-то — уже и не вспомнить. Но я об этом ничуть не жалела. Радостей от жизни с Гомером было куда больше, чем вынужденных ограничений. Но ограничения как были, так и остались.

Так что не так уж и неправ был друг мой Тони. Может, конечно, я и узнавала своих кавалеров лучше, чем мои подруги — своих, прежде чем привести их к себе, и в негласном споре с подругами это был мой сильный аргумент, но то, что я вовсе ни с кем не встречалась, не годилось ни в аргументы, ни просто никуда.

Бессонными ночами, мучившими меня долгие недели после взлома квартиры, мне оставалось лишь одно: лежать и думать о своей жизни и о том, куда я качусь. Любое мое решение с тех пор, как я выпустилась из колледжа, от мелких (вроде платья, которое мне очень понравилось, но которое я так и не купила) до важных (вроде того, что я решила не идти в Лувр в свой единственный день в Париже лет десять тому назад, потому что хотела узнать город помимо всяких музеев), было мною сто раз рассмотрено и пересмотрено. Единственным результатом стала довольно простая, но очень важная мысль: если бы той ночью я и впрямь умерла, то сейчас мне не о чем было бы сожалеть.

А раз так, то и сейчас не стоит. Более того, можно было даже гордиться тем, что произошло со мной за последние годы. Например, я впервые чувствовала себя самостоятельной. И дом, который построила для себя и своих кошек, дарил мне пусть и не заоблачную, но все-таки радость.

Мелочи имели свойство появляться и растворяться в прошлом, как те вечера в городах, где больше никогда не побываешь, или ночи в дружеской компании, когда, задержавшись дольше, чем рассчитывалось, друзья собирались встречать вместе рассвет над океаном, а ты уходила, потому что боялась с утра опоздать на работу. «Усыновление» Гомера заставило меня повзрослеть больше того возраста, в котором я была. Но жить мне хотелось так же, как и большинству моих сверстниц, ведь молодость проходила.

Вокруг было много соблазнов или, вернее, сторон жизни, которых я вынужденно себя лишала. Но я бы не спешила подписываться под известным высказыванием: «Какой смысл в радости, если не с кем ее разделить?» Если у тебя есть любимая работа, любимый дом, друзья, с которыми можно посмеяться, то ты, скорее всего, уже счастливый человек, счастливее, чем, наверное, девяносто процентов населения Земли.

Такова была моя правда. Но кроме этой правды самым первобытным образом мне еще хотелось кого-то любить и чтобы любили меня.

По своей природе я не была авантюристкой. Прыжки в неизвестность оставались прерогативой Гомера, но не моей. Однако от риска в этой жизни никуда не уйдешь. Даже сон в собственной постели за дверью с тремя замками таил в себе угрозу. Есть что-то в безрассудстве влюбленности. В том, чтобы, услышав звонок телефона, обмереть от счастья; или грустить, заедая грусть мороженым и пересматривая старые мелодрамы, если телефон молчит.

Ну и что с того, что я вовсе не занималась целенаправленными поисками мужчины, с которым хотела бы провести остаток своих дней? Целенаправленность далеко не главное! Взять хотя бы Гомера. Он вообще пять раз из десяти не знал, куда карабкается, прыгает и бежит. Движение — само по себе радость, а значит, надо радоваться.

Всем возможным кандидатам в ухажеры я решила устраивать то, что про себя назвала «испытание Гомером». До такого формализма, как письменный опросник, я еще не скатилась (может, я и была невротичкой, когда речь шла о кошачьей безопасности, но пока не сошла с ума), однако, беседуя с «претендентами», я задавала наводящие вопросы, внимательно слушала и пыталась для себя выяснить: был ли кандидат рассеян, шарил ли по всем карманам в поисках бумажника или связки ключей или имел цепкую память; держал ли когда-нибудь питомца, особенно такого, за которым требовался особый уход; были ли у него братья и сестры и могли ли они доверить ему племянников или племянниц для похода на футбол или вылазку с палаткой, зная, что он вернет их домой в целости и сохранности? Мой избранник должен был, например, помнить, что некто Джонни терпеть не мог орехи и не ел ничего, что пахло орехами, а вот некая Салли — та и пятнадцати минут не могла провести на солнце, чтобы ее не обсыпала крапивница, — только такой человек был способен усвоить правила безопасности, которые надлежало помнить всегда, не задумываясь.

Гомер был в восторге от любого мужчины, которого я встречала, а они были в восторге от него. До встречи с ним мужчины обычно скептически относились к ухаживанию за девушкой, у которой три кошки. Не то чтобы они не любили кошек как таковых, но три… представлялось им перебором.

Уже через пару визитов в наш дом они в большинстве своем становились преданными последователями культа Гомера.

Гомер определенно был очень «мальчуковым» котом, и, я думаю, моим кавалерам он нравился потому, что, как любой мальчишка, он не очень-то жаловал порядок, зато обожал шумные игры. Он любил «бороться», кувыркаться, играть в салки или ловить подброшенные «косточки» — в общем, все те игры, в которые они играли с Джорджем и его приятелями. Считается, что мужчины больше любят собак, но по духу Гомер был сущим щенком, насколько вообще щенком может быть представитель кошачьих, — он одаривал всех щенячьей любовью, а когда играли с ним — испытывал щенячий восторг.

Живя с Гомером, я стала забывать, что в чем-то этот кот не такой, как все. Но для многих сам факт встречи с безглазым котом был опытом, который бывает раз в жизни. Многие воображали себе Гомера изуродованным и калечным, а потом с удивлением в голосе разводили руками: даже не верится, что он такой… нормальный. «Как будто у него просто закрыты глаза!» — говорили они. Тот факт, что Гомер расхаживал с такой уверенностью в себе, что мог сам кормиться, справлять нужду и передвигаться по квартире, не цепляясь за стены и мебель, они воспринимали как настоящее чудо.

Гомер был приветлив со всеми, но постепенно создалось некое мужское сообщество из тех, кто могли приходить и играть с ним. Все члены этого сообщества, по-видимому, считали, что они — и только они! — обладали неким особым качеством, которое так притягивало к ним слепого кота. Люди любили Гомера уже за то, что, заигрывая с ними и ластясь к ним, Гомер тем самым признавал их не просто мужскими особями, а именно особыми. Если уж слепой кот мог довериться вам и дружить с вами, то, наверное, и впрямь есть в вас что-то такое, некая возвышенная чистота духа, которую никто до Гомера не замечал (а вот Гомер увидел сразу). Все мои поклонники были убеждены, что их отношения с Гомером особые и неповторимые.

— Гомер — мой друг, — все как один утверждали они.

— Гомер — всем друг, — с улыбкой отвечала я, никак не желая кого-то огорчить, а только с гордостью подчеркивая, как легко мой мальчик ладит с людьми.

— Да, но у нас с ним особая дружба! — отвечали они мне с такой уверенностью, которая не оставляла места сомнениям. Я никогда не поправляла их во второй раз: кто я такая, чтобы спорить с кем-то, кто любит Гомера?

Гомер мог одинаково дружить со всеми мужчинами, но форма дружбы с каждым у него и впрямь была разной. Один из них, финансист из Майами, в свое время (еще в школе) игравший на гитаре, случайно узнал о любви Гомера к коробке от салфеток с привязанными на манер струн резинками. Он достал свою старую гитару, и они с Гомером устроили «джем». Он даже дал коту самому подергать струны, тут же окрестив того маленьким гением. Другой, шеф-повар одного местного ресторанчика, любил готовить разные блюда и наблюдать при этом за реакцией Гомера. К говядине Гомер относился нейтрально, рыба была ему очень интересна, а любое блюдо с индейкой просто сводило его с ума. Особенно Гомер пристрастился к свежеобжаренной индейке и мог отличить ее от других блюд даже завернутой в вощеную бумагу. «У него нос истинного гурмана», — утверждал повар, и у меня не хватило духа сказать ему, что Гомер приходит в аналогичный восторг от случайной банки «Фрискиса». Еще один ухажер, в детстве обожавший строить из подушек замки, тащил ко мне домой все, что могло пригодиться им с Гомером в строительстве «кошачьих» пещер для игры в прятки: коробки, сумки для покупок — абсолютно все.

Хотелось бы мне сказать, что таким нехитрым образом все эти парни хотели стать ближе ко мне. Однако глубоко в душе я подозревала, что все было с точностью до наоборот. За все эти годы все эти парни, с которыми у нас так и не сложилось, в беседе со мной испытывали лишь одно сожаление: «Это… это значит, что мы с Гомером больше не увидимся?»

Помню одного парня, с которым я встречалась и который мне безумно нравился. Виделся он и с Гомером. Он был красив, умен, очень весел и целовался едва ли не лучше всех, кого я знала. Мы как раз достигли стадии робких признаний («Ты самая невероятная девушка, которую я когда-либо встречал!»), и тут он внезапно в последний момент отменяет три свидания подряд!