Гвен Купер – Правила счастья кота Гомера. Трогательные приключения слепого кота и его хозяйки (страница 18)
Я улыбнулась.
— Будем надеяться, в этом мои родители с тобой согласятся.
И безусловно, Вашти своим демаршем просто разорила меня: пришлось расплачиваться за нанесенный Джорджу ущерб. Однако единственный позитивный момент во всей этой полукриминальной истории — подчеркиваю,
Ведь он — El Mocho, тот, кто не ведает страха.
Viva El Mocho!
Глава 9. И станут собаки жить с кошками…
Надо признать, утверждение, что родители мои не любят кошек, не совсем справедливо. Например, мой отец, владелец небольшой аудиторской компании в медицинской отрасли, был настроен не столько заведомо антикошачьи, сколько сугубо прособачьи. Так будет точнее. Но в целом он не был безразличным к животному миру и даже чувствовал животных лучше, чем многие другие. Более того, он относился к тем редким людям, в ком сохранилась способность к пониманию эмоционального состояния животного. Эта способность выходит за рамки простого сострадания и достигает высот непосредственного духовного общения. Через наш дом прошел не один десяток собак — бродячих, обиженных, покинутых. Но среди них не было ни одной, независимо от трагичного прошлого и тяжелых травм, которая в конце концов не растаяла бы от теплой нежности рядом с отцом. И пусть эта нежность распространялась на него одного. Памятуя о его таинственной способности, я и повадилась ходить по приютам для животных в надежде развить такую же.
Что касается моей матери, еще в раннем детстве ей довелось увидеть, как кошка поймала маленькую птичку. С тех пор она вполне была способна на сострадание. Если только оно касалось животных вообще. Но психологическая травма, оставленная «кошачьим птицеубийством», как она выразилась сама, никак не давала ей, опять же по ее выражению, благоволить к кошкам так же, как к собакам. «Кошки вам не собаки, вот те — преданы беззаветно», — говаривала она. От такого безапелляционного обвинения в адрес моих кошек меня так и подмывало поинтересоваться, на чем основано это суждение. Ведь опыт общения с кошками у нее нулевой. Однако, вовремя вспомнив о бессмысленных перепалках за ужином в пору моего политического становления, я оставила свой ехидный вопрос при себе. Свое воздержание от дебатов я рассматривала как признак политической зрелости с тех пор, как в последний раз спорила на эту тему с родителями.
В свою очередь, мои родители согласились принять нас, всех четверых, несмотря на свою нелюбовь к «птицеубийцам». А это показывало, сколь многим они готовы были пожертвовать ради меня, хотя наши отношения на ту пору не отличались особой теплотой. Нет, никакой вражды или даже прохлады не было. Однако некоторые мои друзья с явной легкостью покинули дома детства и теперь выстраивали уже вполне взрослые отношения с родителями. Мы же с отцом и мамой никак не могли перейти на новый уровень. Нет-нет да и проскакивали в тоне моих родителей назидательные нотки, точно я все еще была малым ребенком, за которым нужен глаз да глаз. Так мне казалось. Хотя иногда я подозревала, насколько справедливы их мрачные опасения, но восставала против них как могла.
Больше всего на свете я хотела, чтобы родители мною гордились. Но несмотря на все мои усилия в «послеобразовательный» период жизни, я не сделала ничего, что могло бы служить предметом гордости. Если, конечно, не считать одного громкого разрыва и полной неспособности обеспечить себя самостоятельно. Да еще просьбы принять меня обратно.
И все же, несмотря ни на что, родители готовы были приютить нас. Мало того, они решились разбить дом на два лагеря — кошачий и собачий. Песочно-золотистая Кейси, помесь лабрадора с ретривером, и Бренди, миниатюрный кокер-спаниель, появились в нашей семье, когда я была еще подростком. Но и в более зрелые годы, когда я навещала родителей, они выражали щенячий восторг. Собаки следовали за мной повсюду, наступая на пятки. А когда я уходила, они еще долго сидели у двери и смотрели на нее с такой тоской, словно я покидала их не на день, не на неделю, а на долгие годы. Если же я оставалась с ночевкой, они вдвоем забирались ко мне в кровать, как делали еще тогда, когда я училась в старших классах.
Через неделю моего пребывания в родительском доме свежесть впечатлений подувяла. Оказалось, в долгосрочные планы собак не входит бродить за мной
Пока что достичь всеобщего благоденствия хотелось бы исключительно средствами дипломатии. Вражда кошек и собак имеет давнюю историю. Она, можно сказать, восходит к доисторическим временам. Смешно было бы рассчитывать на то, что сработают призывы к кошечкам и родительским собачкам жить в согласии под одной крышей. Припомнив старинный афоризм «Добрый забор — добрые соседи», мы выволокли из чулана раздвижной деревянный заборчик. Им разделяли нас с младшей сестрой в младенческом возрасте. «Всегда знала, что эта штука еще пригодится», — сказала мне мама, одаривая красноречивым взглядом, дополнявшим прерванную мысль: «Я, разумеется, говорю о внуках…»
Забор крепился к стенам присосками, а в высоту взрослому человеку доходил до пояса. Его мы и поставили поперек коридора, отгородив мою спальню с прилегающим туалетом от соседней спальни. Таким образом получился трехкомнатный «заказник» — в том смысле, что доступ в него собакам был заказан. Здесь я устроила решительную уборку, пытаясь извести все собачьи запахи — первую причину треволнений в кошачьей среде. Расставила кошачьи кроватки, когтеточки, ящички с песком, плошки для еды и миски для воды. Кошачий заповедник был готов.
— Ну и как вам? — спросила я у новоселов.
Припав носами к полу и прядая ушами, Скарлетт и Вашти настороженно вышли на волю из переносок, где чувствовали себя пусть и в тесноте, но в безопасности. В соседней комнате за стеной звонким лаем залилась Кейси, и обе мои кошечки в мгновение ока оказались под кроватью. Лишь через два часа мне удалось подвигнуть их на нечто большее, чем в четыре глаза таращиться из-под кружевной накидки (реликвия моих доподростковых лет). Иное дело Гомер. Он был невозмутим. На лай Кейси лишь повел ухом и отправился исследовать новые земли. До этого момента он и не подозревал, что есть на свете такая занимательная вещь, как ковролин 1970-х с модным тогда длинным ворсом. Покрытие благополучно пережило свое время и все еще простиралось от стены к стене в моей бывшей детской. Гомер заинтересовался им настолько, что никакой собачий лай не мог отвлечь его от новых ощущений. Котик крался по спутанным космам ворса, достигавшим ему подбородка. Со стороны вся картинка выглядела как сценка из африканской жизни в миниатюре: среди неоново-синей саванны на охоту выходит пантера.
Очень скоро он обнаружил, что сцепление ковролина превосходит все возможные ожидания, которые основывались на опыте, полученном на паркете и дощатом полу. Судя по размашистым, неровным кругам, которые он взялся описывать среди зарослей ворса, это открытие привело его в неописуемый восторг. Среди ровного шороха «травы» поминутно слышалось тупое «тюк». Это значило, что Гомер отлетел от стены и тут же нашел какую-нибудь мебель, словно выпущенный из рогатки резиновый шарик.
— Какой-то он у тебя, э-э-э-э, буйный, что ли? — подвела итог наблюдениям моя мама, не преминув заглянуть на звук.
— И не говори, — ответила я.
Вопреки опасениям, что преследовали меня накануне переезда, родители вовсе не собирались по старой памяти контролировать каждый мой шаг. Перед уходом я, конечно, ставила их в известность — ухожу, приду во столько-то, — но эта обязанность не выходила за рамки обычной любезности. То же самое я делала и для подруг, с которыми мы в складчину снимали жилье. Большинство моих друзей, как и раньше, жили в Саут-Бич. Оттуда даже при всем желании рано домой не добраться. Однако родители с пониманием относились к моим поздним приходам и лишних вопросов не задавали. Но если мой поздний приход возражений не вызывал, то уход за кошками оказался мишенью для родительских добрых советов.
— Мне кажется, ты редко меняешь им питьевую воду, — заявила мама как-то днем, через неделю-другую после нашего переезда. — Я тут заглянула к вам, пока тебя не было, — и что же? Вашти стоит у своей мисочки и смотрит на меня таким печальным взглядом. Я налила ей свежей водички, и она, бедная, уставилась на нее так, будто впервые увидела за все эти дни.
Воду я