Гузель Ситдикова – Клара из 9 «Б». Повесть о школьной любви (страница 2)
Она усмехнулась и медленно подошла.
– Глаза как сосновый лес, – повторила она. – Да ты, Коробейников, похоже влюбился. Поздравляю.
– Чё ты несёшь, Ал? Не влюбился, а заинтересовался. Какие планы на сегодня?
Алка охотно поддержала смену темы и закатила глаза:
– У меня сольфеджио сегодня, а потом специальность, до ночи буду в музыкалке. Завтра ещё контрошка по химии, надо бы повторить.
Из всех предметов Аллу интересовали только биология и химия, она усиленно готовилась к поступлению в медколледж Сеченовки. Хотела быть косметологом. Из-за денег, конечно. Но, справедливости ради, Алла была настоящим художником. Её арты всегда привлекали внимание. В два-три штриха она могла нарисовать фигуру человека и передать его настроение. Я восхищался её работами и отговаривал от меда. Но в художку она не хотела.
– Химию у тебя спишу, буду математику с информатикой решать, – сказал я, но Алла уже не слышала: розовые наушники снова были на голове.
До дома мы дошли молча, каждый думал о своём. В уме я перебирал список дел: вывести Линду, позаниматься, повисеть в ютубчике.
Сумку с учебниками отдал Алке у самого подъезда.
– Пока, – сказал я, но она только молча махнула рукой и легко взбежала по лестнице.
Наши родители подружились задолго до нашего рождения, мы с Алкой росли вместе, и я её помню, как себя, – примерно с трёх-четырёх лет. «Одногоршечники» – так дразнили нас родители. С детства они прочили нас в женихи и невесты и, возможно, даже думали об этом всерьёз, но никаких любовных чувств у нас друг к другу не было. Разве можно влюбиться в свою руку? Или ногу?
Но с Алкой у нас был уговор: если мы оба останемся одинокими до тридцати лет, то поженимся. Как говорит моя мама, браки распадаются не из-за отсутствия любви, а из-за отсутствия дружбы. Так что главное у нас уже есть.
Дома меня встретила Линда, наша собака. По правде говоря, это была мамина собака. Это мама хотела непременно самоеда, хотя все её отговаривали. Пушистый белый медведь с круглым хвостом на спине. Собака вечно хорошего настроения.
Бросив рюкзак на пол, я взял поводок-рулетку, проверил, остались ли гигиенические пакеты. В межсезонье наша собака была модница: жирная грязь легко приставала к шубке Линды, поэтому у нас был целый арсенал дождевиков – неделю можно было надевать ей разные комбинезоны и не повториться.
Линда была приучена днём делать свои дела быстро, она знала, что вечером у неё будет настоящая долгая прогулка с родителями. Так что минут через двадцать я уже разогревал себе обед. И тут я снова подумал о Кларе.
«Надо будет завтра пойти на физру», решил я.
От урока физкультуры членов школьной сборной освобождали. Я занимался в секции лёгкой атлетики, с класса седьмого бегал за школу и с того времени на физру вообще не ходил. Сан Славыч, наш физрук и тренер, выматывал нас на тренировках так, что мы еле ноги волокли. Отец, если успевал с работы, частенько забирал меня из школы на машине, настолько я уставал. Тренер разрешал нам пропускать его уроки. По какой-то дебильной логике человека, составившего расписание, физра у нас всегда была первым уроком.
Глава 2
Утром я встал легко, хотя вчера ходил на тренировку, а потом допоздна просидел в чате с пацанами. Проверил телефон: последние мемчики от Черноуса пришли в четыре утра. «Во, Мих даёт!» – подумал я о Черноусове. – «Сегодня, значит, его в школе не будет».
У меня всегда была своя комната: кровать, шкаф с одеждой, гитара на стене, письменный стол и высокий пенал для книг, учебников и тетрадей. Сколько бы мы ни переезжали, набор мебели у меня неизменно был такой. Я быстро натянул покрывало на кровать, сходил в ванную и пошёл на кухню ставить чайник.
Линда после утренней прогулки спала на прохладном кафеле в прихожей и едва взглянула на меня сквозь сон. Родители уже уехали на работу. Привычный завтрак: варёное яйцо, творог в зёрнах, бутер с маслом, сыром и ветчиной из индейки, два блина полить сгущёнкой, всё запить чаем. Готов!
Физра, русский, химия, английский, две математики, география. Я докинул в рюкзак несколько тетрадок, лишние даже не стал вытаскивать, время поджимало; взял форму для тренировок.
«Ал, салют! Я иду на физру, у подъезда в восемь», – надиктовал я в «телегу» Алке.
«Ок», – тут же ответила она и спустя две минуты дописала: «Привет».
Без пяти восемь я был уже у лифта. Ещё минута – выскочил из подъезда, дошёл до следующего и принялся ждать.
Синицына обычно не опаздывала, но иногда случалось. Наконец дверь призывно пропела и выпустила Алку на улицу. По её виду я сразу понял: не в духе. Синичка ненавидела утра. Я знал по опыту, что не надо обращать внимания на её хмурое лицо, вскоре «распогодится», тучи разойдутся, настроение выровнится.
– Привет, – буркнула она, протянула мне сумку с учебниками и засунула руки в карманы безразмерного худи. Куртку она даже не застегнула. – Ты чего это вдруг на физру собрался?
– Набрал немного, нужно размяться, – соврал я зачем-то. – Скоро майские соревнования, Сан Славыч в конец озверел, гоняет нас, как сидоровых коз, а я не в форме.
Не мог же я сказать Алке, что иду на урок, только чтобы посмотреть на Клару в спортзале. Как она себя ведёт? Спортивная ли она? Я и себе-то в этом решении едва признавался.
Весь по путь до школы мы шли молча.
Апрель набирал силу. Я любил это время года, хотя именно весной чувствовал упадок сил. В природе всё прибывало, а у меня, наоборот, вся энергия куда-то сливалась. Школа порядком поднадоела, весь год учителя накручивали нервы. Даже мои родители, которые в принципе всегда мне доверяли настолько, что совершенно не следили ни за оценками, ни за посещаемостью, в последнее время то и дело спрашивали, как у меня дела с подготовкой к ОГЭ. Я сам писал заявления на пропуск школьного дня от имени мамы, когда мне хотелось просто остаться дома и тупо выспаться. Мои пацаны от такого балдели, а я делал вид, что это ерунда, ничего такого, но в тайне страшно гордился – ещё бы, обмануть систему с позволения родителей.
Конечно, я особо не злоупотреблял такими вещами: ну, от силы раз-два в месяц мог себе позволить такой побег. Вообще я заметил, что учиться на «отлично» мальчикам было проще, чем девочкам. С нас был меньший спрос, что ли. Ну, пошутишь пару раз, главное, контрольные и самостоятельные пиши на пятёрки, а там учителя закроют глаза на пропуски и несданные вовремя доклады и сообщения. Только физик и физрук трясли пацанов крепче, чем девчонок. Робели они, что ли? Перед оглушительной женской красотой.
Я, признаться, робел. Девочки для меня были тайной, мечтой, несбыточным желанием. Их смех, нежный голос, взрослеющее тело томили меня, дразнили, я терялся, мысли путались, стоило какой-нибудь из них обратиться ко мне напрямую. Свою застенчивость я прятал за нарочитой грубоватостью и юмором. Ни одна душа не догадывалась, что, обернувшись на уроке и встряв в чужой разговор, куда меня не приглашали, я мучился вопросом, каковы на вкус губы Белоглазовой? Настолько притягательно они блестели под какой-то липкой дрянью.
Алка Синицына, строго говоря, была девочкой, но я её знал так долго и так хорошо, что никаких тайн и желаний в отношении неё у меня не было. Она оставалась моим другом, корешом, братом. И сейчас я ей соврал.
Ещё с детского сада я уяснил, что самое простое – говорить правду либо не говорить ничего вовсе. Тогда не придётся запоминать тонну лжи. Но если приходится врать, то врать нужно с кучей мелких деталей, подробности придают вранью правдивость. И поэтому приплёл своё «не в форме», чтобы в глазах Аллы иметь право быть на физре.
В холле, как всегда, утренняя толчея. Мы идём мимо: оставим вещи в раздевалке в спортзале и уже на перемене после физры спокойно повесим куртки в общем гардеробе. Передав Алке её сумку, я свернул в мужскую раздевалку. Пацаны встретили меня гулом:
– О, Кор на физру пришёл, – зычно загоготал Карапуз.
У Вовчика уже устаканился голос, и звучал он, надо сказать, как мужик на базаре: громко, уверенно, низко. Я обменялся рукопожатиями. На физру пришли всего шесть человек, не считая меня. Как я и думал, Мишки Черноуса не было.
Спустя пару минут я уже натягивал чёрную футболку без рукавов и шорты. Переобулся в беговые «асиксы». Готов!
Я должен был показаться на глаза Сан Славычу прежде, чем он увидит меня и при всех начнёт подкалывать, мол, спортивная звезда заглянула на урок и всё такое.
В зале ещё никого не было. Н-даа, не спешат мои одноклассники на физру. Громко постучав в дверь тренерской, я вошёл. Сан Славыч смотрел свои записи. Старик работал физруком в нашей школе сто лет и всё равно вёл какие-то записи.
– Аа, Коробейников. Заходи. Ты чего?
– Здрасьте, Алексан Вячеславыч! Да вот, на урок решил прийти. Примите?
– Пашка, ну, конечно, приму. Только тебе дам отдельные упражнения.
– На другое и не рассчитывал, – засмеялся я.
Тренер знал о беге всё. Отличный легкоатлет, он был чемпионом СССР по бегу на пять тысяч метров, но никогда своими регалиями не хвастал, в отличие от директрисы, которая говорила об этом на каждом спортивном мероприятии, словно это она пробежала первой «пятёрку». Александр Вячеславович был похож на гончую: сухой, поджарый и оглушительно истеричный, если тренировка шла не так, как он задумал. Никто из нас не хотел с ним связываться, в перепалках последнее слово всегда оставалось за тренером. Вдобавок никого не радовали лишние «бёрпи» в наказание за дерзость. Но мы любили старика. По первой разминочной пробежке Сан Славыч определял, кто в команде в каком настроении и сколько съел на ночь.