Густав Майринк – Том 3. Ангел Западного окна (страница 96)

Текст играет вопросами, но чрезвычайно трудно извлечь из него однозначный ответ. Сложна система связей, велико число следующих друг за другом ответов: что происходит, то происходит, о мотивах судить невозможно. Все стремится к спасению: но кого собираются спасать потенциальные спасители? Некоторые посреднические серии преодолевают пространство и время; а такие фундаментальные, как «жизнь» и «смерть», осуществляются

в пространстве и времени. Какова структура пространственно-временного континуума?

В 1900 — 1930 годах пространство и время, в былые эпохи очевидные факторы реальности, превращаются в проблему; в слишком уж сложных и противоречивых формах воплощала литература эти ставшие проблематичными факторы, чтобы пытаться наметить здесь хотя бы общее направление тогдашних поисков. Фантастическая литература вновь оказалась в авангарде, выступая как полномочный представитель самых экстремальных тенденций, ибо именно она всегда ставила под сомнение казавшиеся незыблемыми постулаты пространственно-временной системы.

В «Ангеле» Майринк окончательно релятивирует то, что его занимало еще в «Големе»: привычная пространственно-временная система становится фантастической фикцией — еще одно смещение нормального ракурса. Прошлое может быть аккумулировано и вновь превращено в настоящее; в слиянии одного Я с другим, отделенным от него огромным временным интервалом, в возвращении Я в иные эпохи, в некоторых персонажах, возведенных в статус вневременных констант, время выдает себя как вполне преодолимая оболочка некоего атемпорального бытия. Можно даже одновременно присутствовать в разных эпохах. Гомогенна лишь отдельная временная фаза, как целое время дискретно; оно то ускоряет свой ход, то как будто замедляет. Привилегированным временным фазам в жизни персонажа, когда события, стремительно следуя друг за другом, выстраиваются в стройную осмысленную цепочку, поставлены в соответствие непривилегированные, лишенные какого-либо смысла периоды стагнации. Объективное время и субъективное не совпадают, они смещены друг относительно друга. В тексте обыгрывается даже обратное течение времени — как, впрочем, у Перуца («Чудо мангового дерева») и Кубина («Другая сторона»), — возвращение в прошлое весьма красноречиво выражено образом едущего задом наперед «мобиля». Этот автомобиль вообще что-то вроде машины времени, которая то плывет как корабль, то взлетает как самолет, — по сути, он является автономной, независимой от внешнего мира пространственно-временной системой.

Пространство и время связаны в единый континуум: время манифестирует себя в пространственных образах, пространство — временными характеристиками: царство мертвых, «изумрудная страна Персефоны», находится «по ту сторону», «под водой», «на Западе». Любое пространственное смещение в направлении этой привилегированной «земли» означает изменение во времени. У эмпирического пространства тоже есть свои привилегированные «стигмы»: прежде всего отмеченные явным сексуальным символизмом шахты, ведущие в нутро «матери Геи» и являющиеся местом трансформации и метафизических контактов.

Как и время, эмпирическое пространство всего лишь эфемерная, ничего не значащая оболочка. Уже Джон Ди, штудируя труды Эвклида, приходит к выводу — кстати, это реальный исторический факт! — о возможности четвертого измерения. Итак, «мир един», но у него есть свои «обратные стороны» и «неисчислимое множество различных фасадов, сечений и измерений». Эти промежуточные миры пересекаются, выворачиваются наизнанку, переходят друг в друга: объекты, принадлежащие одной

части пространства, могут также присутствовать и в другой, становясь при определенных условиях видимыми. Пространство и время становятся — эту тенденцию можно уловить и в других литературных произведениях той эпохи — едва ли не самостоятельными действующими лицами, на равных правах с персонажами романа принимающими участие в развитии событий.

По ту сторону эмпирической пространственно-временной системы, через ее отрицание, учреждается некий чрезвычайно странный универсум, весьма напоминающий многомерные топологические пространства математики: события и персонажи отныне превращаются в точки пересечения различных математических векторов; теперь они всего лишь функции этих абстрактных гиперпространств, малозначительные локальные особенности, крошечные отличительные пятнышки, родинки, не более. Лишь преодолев иллюзорную пространственно-временную оболочку, личность становится действительно автономной и безусловно тождественной, таким образом эмпирические категории пространства и времени сводятся в «Ангеле» только к языку, с помощью которого предпринимается попытка выразить невыразимое.

Невозможно отделить посюсторонне-имманентный мир от потусторонне-трансцендентного четкой и окончательной границей. Существует лишь одно абсолютно потустороннее пространство, недоступное внешнему вмешательству; оно покоится в себе самом, оно не проявлено, неуловимо, непознаваемо, не поддается никакому метафорическому описанию; эту сокровенную точку, отрицающую все мыслимые категории человеческого сознания, текст называет «Бог». Все остальные потусторонние пространства составляют вместе с посюсторонним миром единый абстрактный математический универсум. Такие пространственно-временные понятия, как: «верх», «низ», «Запад», «Восток», «под водой», «земные недра», «прошлое», «настоящее», «живое», «мертвое», для этих пространств всего лишь ничего не значащие метафоры из эмпирического мира, буквальное значение которых абсолютно неприменимо к реальному статусу универсума: и лучшим доказательством тому трагическая ошибка Джона Ди, идентифицировавшего «Зеленую землю» на Западе с Гренландией. Для описания метафизических пространств (зеленое царство Запада, подлунный мир Исаис, промежуточная, нейтральная полоса Липотина, потусторонняя реальность Елизаветы и герметический универсум Гарднера) привлекаются соперничающие между собой порядки, которые кажутся почти несовместимыми или, по крайней мере, с трудом соотносимыми: христианские, иудео-каббалистические, средневеково-алхимические, греко-ближнеазиатские, индо-тибетско-китайские мифологемы наслаиваются, пересекаются, противоречат друг другу, не говоря уже об авторских новациях, ибо Майринк является, пожалуй, самым выдающимся и глубоким мифотворцем нашего века. Порядков много, но что есть порядок порядков?

На первый взгляд мир, представленный в «Ангеле», — это совершенно особый, придуманный «заповедник». Тем не менее самые характерные его особенности имеют аналогию в философской и естественнонаучной мысли эпохи. Вообще, начало века — период весьма неоднозначных отношений между литературой и наукой: немало авторов, таких как Шницлер,

Музиль, Брох, Дёблин и Бенн, сами занимались наукой, что в определенной степени несомненно повлияло на структуру их творчества. Майринк тоже не остался в стороне от интеллектуальных тенденций того времени, он мог либо совершенно сознательно вступать с ними в дискуссию — психоанализ Фрейда, релятивистская теория Эйнштейна, либо же они всплывали в его творчестве лишь как случайные, неосознанные параллели: это лишний раз подтверждает итоговый характер «Ангела».

Раздвоение Я, половинки которого никак не могут найти друг друга и восстановить утраченное единство, проблемы идентификации, патологические состояния сознания, эротизация мира, сексуальные отклонения — первое, что здесь приходит на ум, это, конечно, Фрейд! Мужское и женское начала, слитые в одно Я, — сразу невольно вспоминаются рассуждения К. Г. Юнга об анимус и анима. Но прежде всего поражает обилие аналогий с современной физикой: дискретные единства, переходящие друг в друга не постепенно, а скачкообразно (Планк); неэклидовы искривленные пространства, в которых кратчайшим расстоянием между двумя точками является отнюдь не прямая; многомерные топологические поверхности с непредсказуемыми свойствами; релевантность положения наблюдателя и избранной системы координат; время как четвертое измерение и т. д.

В 1928 году появляется «Философия пространственно-временного учения» Рейхенбаха, в которой были систематизированы и внесены коррективы в эти фундаментальные понятия: фантастика Майринка куда ближе «революционному» мышлению атомной эпохи, чем любая реалистическая проза того времени. Взять хотя бы парадоксальный мир математической логики от Витгенштейна до Карнапа, включая сюда и Венский кружок, которая сознательно экспериментирует с отрицанием ранее признанных аксиом и вводит понятие «принципа верифицируемости», ведь, пожалуй что, у Майринка с этими «безумными» теориями не меньше родственных черт, чем с иной метафизикой, правда, и философские идеи таких величайших умов, как Бергсон и Хайдегтер, оставили свой след в его произведениях. Литература как интеллектуальный эксперимент: то, что натурализм только обещает, фантастика реализует.

Для правильного понимания «Ангела» чрезвычайно важно упомянуть следующее: в аналитической философии от Витгенштейна до Карнапа центральной темой, тесно связанной с новой физикой, становится проблема создания теоретических моделей, которые бы максимально корректно интерпретировали реальность, и проблема языка, которым эта последняя должна быть адекватно сформулирована. Каким образом то, что уже не является мыслимым, может быть выражено в категориях языка, — вот вопрос вопросов, релевантный как для квантовой механики, так и для прозы Майринка.