Густав Майринк – Том 3. Ангел Западного окна (страница 62)
Таким образом представилась счастливая возможность восстановить мой сильно покачнувшийся авторитет, и я, поддержанный Липотиным, воззвал к ее снисходительносги, умоляя показать мне знаменитую коллекцию оружия, о которой наслышан уже давно; я даже шутливо настаивал на самых строгих испытаниях моей внимательности — если, конечно, княгиня милостиво снизойдет до профанического уровня своего гостя и даст при осмотре хотя бы самые лаконичные комментарии.
Княгиня встала, и мы, обмениваясь шутками, двинулись через внутренние покои; наконец, по всей видимости уже в другом крыле здания, нашим глазам внезапно открылось просторное, вытянутое наподобие галереи помещение.
Стеклянные витрины тянулись длинными рядами вдоль стен, между ними тускло мерцала сталь бесчисленных рыцарских доспехов. Отмершими, покинутыми оболочками каких-то фантастических людей-инсектов, выпорхнувших из них несколько
веков назад, цепенели они в безнадежном ожидании, когда рог небесного герольда вновь призовет их к жизни. Отдельно висели шлемы, открытые и закрытые наглухо, от колющих ударов и от рубящих; панцири, украшенные филигранной чеканкой; латы, изготовленные знаменитейшими оружейниками; искусно кованные кольчуги — большинство, насколько я мог судить по первому впечатлению, азиатского и восточноевропейского происхождения... Это была самая богатая оружейная палата, какую я когда-либо видел, особенно много было здесь оружия, инкрустированного золотом и драгоценными камнями: от редчайшего скрамасакса эпохи Меровингов до сарацинских щитов и кинжалов, подлинных шедевров арабских, персидских и понтийских мастеров.
Вся эта опасная, угрожающе поблескивающая коллекция казалась дьявольским пантеоном спящих летаргическим сном чудовищ, но до чего странной и неуместной выглядела в этом жутком бестиарии сама собирательница этих орудий, предназначенных
Княгиня с явным удовольствием рассказывала о коллекционных пристрастиях своего покойного отца, речь ее лилась широко и свободно. То и дело она обращала наше внимание на все новые редкости, особенности формы, великолепие отделки, которые ее искушенный глаз не уставал подмечать в ужасных и драгоценных экспонатах. Конечно, лишь самое немногое сохранилось у меня в памяти, но одно мне сразу бросилось в глаза: коллекция была составлена вразрез всем привычным принципам собирательства. Старый князь, по всей видимости большой оригинал, питал особый интерес к предметам с необычной судьбой. При подборе экспонатов он руководствовался в основном древностью и благородством их происхождения: в этой галерее присутствовали такие раритеты, как щит Роланда и боевой топор императора Карла, на подушке старинного багряного бархата покоилось копье центуриона Лонгина с Голгофы; был здесь и ритуальный нож императора Сун Тьянг Сенга, которым он прочертил западную границу своей империи — с
тех пор ни один монгол не преступил этой магической черты, так что пришедшим после него наследникам не оставалось ничего другого, как построить в память о себе поверх этой роковой линии Великую Китайскую стену... А вот зловеще сверкнул дамасский клинок Абу Бекра, которым он собственноручно обезглавил семьсот евреев из Эль-Курейна, ни на миг не остановившись, чтобы перевести дух от своей кровавой работы. И так до бесконечности... Княгиня показывала мне оружие величайших героев трех континентов, на стали которых вместе с кровью запекся ужас самых фантастических легенд.
Я снова почувствовал слабость; призрачный ореол, которым были окружены эти немые и тем не менее такие красноречивые предметы, душил меня. Липотин это как будто заметил и повернулся к княгине:
— Ну что ж, любезнейшая, а не познакомить ли теперь, после парада-алле, вашего терпеливого гостя с тайным горем, с незаживающей раной рода Шотокалунгиных? Думаю, мы оба это заслужили, княгиня!
Если эти слова Липотина я понял мало, то те несколько русских фраз, которыми быстро, вполголоса, обменялись мои спутники, прозвучали и вовсе как полнейшая абракадабра. Однако княгиня, не мешкая ни секунды, с улыбкой обратилась ко мне:
— Пожалуйста, извините! Это все Липотин!.. Пристал ко мне с копьем... Тем самым, владельцем которого я вас считала... тогда, ну, вы помните!.. Должна же я дать вам наконец какие-то разъяснения! Я ведь и сама это прекрасно понимаю. Надеюсь, если вы познакомитесь с незаживающей раной Шотокалунгиных, как выражается Липотин, то, возможно... все же...
Черт бы побрал это проклятое копье, опять из меня хотят сделать объект каких-то дурацких мистификаций! И все подозрения, связанные с двусмысленными событиями сегодняшнего полдня, разом ожили во мне. Однако я тут же взял себя в руки и довольно сухо ответил стереотипной формулой — дескать, всегда к услугам прекрасной дамы.
Княгиня подвела меня к высокой стеклянной витрине и указала на пустой, выложенный бархатом футляр с продолговатым углублением, длиной сантиметров в тридцать пять.
— Вы уже заметили, что каждый экспонат моей коллекции снабжен этикеткой на русском языке, так называемой легендой; на этих карточках, испещренных бисерным почерком отца, содержатся биографические сведения о его зловещих питомцах: происхождение, наиболее любопытные эпизоды из
жизни и так далее. Жаль, что вы не знаете русского, — у любого из этих клинков судьба куда более интересная, чем у людей, даже самых неординарных. Кроме того, их жизненный путь много длиннее и уже только поэтому богаче приключениями. Для моего отца легенды имели особое очарование, и должна признаться, что унаследовала от него самую живую симпатию к судьбе этих вещей — если только запечатленные в металле индивидуальности можно назвать «вещами». Вот и этот пустой футляр... Экспонат, который должен заполнять это бархатное ложе, был в свое время...
— Похищен! — Я сам испугался своей внезапной догадки. — Его у вас украли.
— Н-нет, — княгиня замялась, — н-нет, не у меня. И не украли, если уж быть точным до конца. Скажем так: он исчез и был причислен к без вести пропавшим. Не люблю об этом говорить. Короче: экспонат этот отец ценил больше всех и утрату его считал невосполнимой. Я совершенно согласна с ним, но что из того? Эта «единица хранения» отсутствует в нашей коллекции, сколько я себя помню; пустая бархатная форма заполнила мои девичьи сны еще в раннем детстве. Несмотря на все мои самые настойчивые просьбы, отец всегда отказывался сообщить мне, при каких обстоятельствах покинул наш дом этот таинственный незнакомец. И когда я его об этом просила, он на весь день погружался в тоску и меланхолию. — Тут княгиня внезапно замолкла, с отсутствующим видом пробормотала что-то по-русски, из чего я разобрал только имя «Исаис», и, вздохнув, продолжала рассказ:— Лишь один-единственный раз — это было накануне нашего бегства из Крыма и дни моего тяжелобольного отца были сочтены — он сам обратился ко мне: «Вернуть утраченную реликвию, дитя мое, будет делом всей твоей жизни, и ты отыщешь ее, если только не напрасны были мои труды на этой земле; за нее я пожертвовал тем, о чем смертный даже помыслить не может. Ты, дитя мое, обручена с этим кинжалом из наконечника копья Хоэла Дата — с ним, и только с ним, ты отпразднуешь свою свадьбу!»
Можете себе представить, господа, какое впечатление произвели на меня отцовские слова. Липотин, давнишний поверенный князя, подтвердит, в какое безутешное горе повергало умирающего сознание того, что все усилия, которые он предпринимал до самого последнего дня, пытаясь обнаружить пропавшую реликвию, оказались безрезультатными.
Липотин, совсем как китайский болванчик, принялся кивать. И хоть он по-прежнему улыбался, мне все равно показалось,
что эти воспоминания ему почему-то неприятны.
Княгиня достала связку крошечных, отсвечивающих синевой ключей, нашла нужный и открыла стеклянные створки. Вынула пожелтевшую от времени легенду и зачитала:
— «Коллекционный номер 793 б: наконечник копья из не поддающегося точному определению металлического сплава (марганцевая руда и метеоритное железо с примесью золота?). Позднее переделано — не совсем, правда, безукоризненно — в клинок кинжала. Рукоятка: предположительно испано-мавританская работа, не позднее первой половины X века, эпоха поздних Каролингов. Инкрустирована восточными александритами, бирюзой, бериллами; особо выделяются три персидских сапфира. Получен Петром Шотокалунгиным, — это мой дед, — в качестве памятного подарка от императрицы Екатерины. Относится к числу наиболее ценных образцов западноевропейского оружейного искусства; есть версия, что к Его Величеству царю Ивану Грозному этот кинжал попал прямо из королевской сокровищницы Англии». Итак, достоверно известно, что в период правления великой Елизаветы Английской кинжал находился при дворе. Однако происхождение его и первые столетия жизни окутаны покровом тайны. Здесь мы вступаем в туманную область преданий: