Густав Майринк – Том 3. Ангел Западного окна (страница 11)

(Следы огня.)

...черный дым... на самом горизонте... какой-то плоский, словно нарисованный... Чем выше он поднимался, тем становился шире, пока не превратился в огромный черный треугольник, обращенный вершиной к земле. Потом он треснул, огненно-красная рана зияласверху донизу, а в ней с бешеной скоростью вращалось какое-то чудовищное веретено

(Следы огня.)

...наконец я увидел Исаис, Черную Матерь: тысячерукая, она

сучила на своей гигантской прялке человеческую плоть... кровь струилась из раны на землю, алые брызги летели в разные стороны... попадали и на меня, теперь я стоял, крапленный зловещей экземой красной чумы, видимо, это и было тайное крещение кровью.......................................................................................

(Следы огня.)

...на оклик Великой Матери та, что спала во мне подобно зерну, проснулась, и я, слившись с нею, дочерью Исаис, в единое двуполое существо, пророс в жизнь вечную. Похоти я не ведал и раньше, но отныне моя душа стала для нее неуязвимой. Да и каким образом сие зло могло бы проникнуть в того, кто уже обрел свою женскую половину и носит ее в себе! Потом, когда мой человеческий глаз снова прозрел, я увидел руку, которая из глубины колодца протягивала какой-то предмет, мерцающий подобно тусклому серебру; но, как я ни старался, мои земные руки никак не могли его ухватить, тогда дочь Исаис, высунув из меня свою цепкую кошачью лапку, взяла его и передала мне... «Серебряный башмачок», который отводит страх от того, кто его носит...

...и прибился к бродячим жонглерам, выдавая себя за канатоходца и дрессировщика. Ягуары, леопарды и пантеры в диком ужасе, шипя и фыркая, разбегались по углам, стоило мне только глянуть на них «белым глазом»....................................................................................

(Следы огня.)

...и хотя никогда не учился, но, неподвластный благодаря «серебряному башмачку» страху падения и головокружению, танцевал на канате без всякого труда, кроме того, моя сокровенная «невеста» брала на себя тяжесть моего тела. Вижу по тебе, брат Ди, что ты сейчас спрашиваешь себя: «Почему же этот Бартлет Грин, несмотря на свои редкостные способности, не придумал ничего лучшего, как стать жонглером и разбойником?» Вот что я тебе на это отвечу: свободу я обрету только после крещения огнем, когда «тайгерм» проделают со мной. Тогда я стану главарем невидимых ревенхедов и с того света сыграю папистам такой пиброкс, от которого у них в ушах будет звенеть еще лет сто; и пусть себе палят на здоровье из своих хлопушек, в нас они все равно не попадут... Да ты, жалкий магистришка, никак, сомневаешься, что у меня есть «серебряный башмачок»? Смотри сюда, Фома Неверующий!

Бартлет уперся носком своего правого сапога в пятку левого, собираясь его стащить, и вдруг замер, оскалив острые зубы, и, широко, как хищный зверь, раздув ноздри, с силой втянул воздух. Потом насмешливо бросил:

— Чуешь, брат Ди? Запах пантеры!

Я затаил дыхание, и мне показалось, что мои ноздри тоже уловили пряный опасный запах. И в то же мгновение снаружи, перед

дверью камеры, раздались шаги и загремели тяжелые железные засовы...

На этом месте я словно споткнулся. Посидев растерянно с минуту, отложил зеленый сафьяновый журнал и крепко задумался. Запах пантеры!..

Где-то я читал, что над старинными вещами может тяготеть проклятие, заговор или колдовство, которые переходят на их нового владельца. Казалось бы, ну что страшного — прогуливаясь вечером по городу, посвистел какому-то бездомному пуделю, который перебегал дорогу! Взял его к себе из сострадания, в теплую квартиру, и вдруг, глядя на черную курчавую шерсть, встретился глазами с дьяволом...

Неужели со мной — потомком Джона Ди — происходит то же самое, что в свое время приключилось с доктором Фаустом? Или я, вступив во владение этим полуистлевшим наследством, оказался в магическом круге древних преданий? Быть может, я приманил какие-то силы, потревожил какие-то могущества, которые спали в этом антикварном хламе, затаившись подобно окуклившимся личинкам в дереве?

Что же все-таки произошло? Что заставило меня прервать чтение записей Джона Ди? Признаюсь, это стоило мне известных усилий, так как странное любопытство овладело мной незаметно для меня самого. Мне не терпелось узнать, как иному заинтригованному любителю романов, дальнейшие события в подземной камере Кровавого епископа Боннера, и прежде всего: что имел в виду Бартлет Грин, когда сказал: «Запах пантеры!»?..

Ладно, хватит ходить вокруг да около, с самим собой надо быть откровенным до конца: уже несколько дней я не могу избавиться от ощущения, что во всем, имеющем отношение к наследству Джона Роджера, нахожусь под чьим-то постоянным контролем. Теперь я до кончиков ногтей прочувствовал, что значит слепо повиноваться. Но ведь я сам решил отказаться при составлении жизнеописания моего английского предка от авторской цензуры и последовать наставлению «Януса» или, если угодно, «Бафомета»: «Читай то, что я вложу в твои руки». Так что лучше вопросов не задавать и подчиняться беспрекословно... И все же: эта маленькая заминка в моей работе произошла с «высшего соизволения» или случайно?

Я хотел было продолжить, но едва взял перо в руки... Странно, очень странно! С того момента, как я воспроизвел на бумаге разговор Бартлета Грина и Джона Ди, прошло не более

получаса. Но то ли я не совсем точно и достоверно помню некоторые мои чувственные восприятия за этот короткий промежуток времени, то ли они все равно что галлюцинации, тени пережитых событий, легко и эфемерно скользящие между пальцев моего полусонного сознания... Так или иначе, внезапно в мой кабинет проник «запах пантеры»; точнее: мои органы обоняния зафиксировали неопределенный запах хищного зверя—в моей памяти всплыл образ цирковой арены с клетками, и там, за частыми прутьями решетки, от которых рябило в глазах, беспокойно и сосредоточенно расхаживали из угла в угол огромные черные кошки.

Я вздрогнул. В дверь моего кабинета настойчиво постучали.

И не успел я пробурчать свое, скажем прямо, не очень любезное «Войдите» — о моем отношении к неожиданным визитам я уже упоминал, — как дверь резко распахнулась настежь. Мелькнуло растерянное, смущенное лицо старой, хорошо вышколенной мною экономки, но тут же, проскользнув мимо нее, в кабинет упругим, энергичным шагом ворвалась высокая, стройная дама в темном искрящемся платье.

Но что это я — ворвалась?! Сказать такое о даме, особе явно аристократичной, непоколебимо уверенной в силе своих чар! Тем не менее, несмотря на несколько излишнюю, свойственную романтизму экспрессию, именно этот глагол наиболее точно передает первое, непосредственное впечатление от этой совершенно незнакомой мне женщины. Словно что-то отыскивая, ее прекрасная точеная головка на тонкой гибкой шее тянулась вперед. В стремительном порыве дама чуть было не проскочила мимо меня; подобно слепым, которые умеют читать кончиками пальцев, она, словно в поисках опоры, вытянув вперед руку, нервно ощупывала край письменного стола. Но вот ее пальцы замерли, и все тело незнакомки сразу как-то расслабилось, успокоенно опершись, словно приклеившись, ладонью о стол.

Совсем рядом стоял тульский ларец.

С неподражаемой, врожденной естественностью, научиться которой невозможно, она двумя-тремя шутливыми фразами — славянский акцент прозвучал в них довольно отчетливо — сняла несколько необычное, я бы даже сказал, шокирующее напряжение ситуации и тут же пустила мои беспорядочно растекшиеся мысли по интересующему ее руслу:

— Сударь, буду краткой — у меня к вам просьба. Могу ли я рассчитывать на вашу любезность?

Воспитанный человек на подобный вопрос красивой благородной дамы, которая, несмотря на свою природную гордость,

снисходит до какой-то смехотворной просьбы, может дать лишь один-единственный ответ: «К вашим услугам, сударыня, если только в моих силах помочь вам».

Разумеется, нечто в этом роде я бы и ответил, так как быстрый, необычайно нежный взгляд уже коснулся меня — как бы случайно, невзначай — и скользнул мимо. Но незнакомка меня опередила, и легкая, располагающая улыбка коснулась ее губ:

— Благодарю вас. Не беспокойтесь, ничего особенного в моей просьбе нет, она очень проста. Все дело — исключительно—в вашем — искреннем — желании. — Дама сделала много значительную паузу.

Я поспешно вступил:

— В таком случае, если вы соблаговолите сообщить... Тотчас, уловив неуверенность в моем голосе, она вновь опередила меня:

— Ах, но ведь моя визитная карточка лежит на вашем письменном столе еще с... — И снова любезная ускользающая улыбка.

Немало удивленный, я посмотрел в направлении ее руки (отнюдь не тощая птичья лапка — гибкая, сильная и в то же время хрупкая, великолепно сформированная кисть) и в самом деле увидел по соседству с русским ларцом какой-то белый прямоугольник. Вот только каким образом он там оказался? Я недоуменно разглядывал глянцевую карточку с причудливой княжеской короной, на карточке значилось:

Асайя Шотокалунгина

Да, да, что-то припоминаю: на Кавказе, юго-восточнее Черного моря, еще сохранились, не то под русским, не то под турецким покровительством, остатки черкесских племен, старейшины которых обладают правом на княжеский титул.