Густав Майринк – Том 3. Ангел Западного окна (страница 13)

Однако это меня не удовлетворило. Находившиеся рядом ворота вели в темный внутренний двор, куда выходили окна квартиры Липотина, располагавшейся за лавочкой. Я вошел во двор, мутные липотинские окна были плотно зашторены, многократный стук привел лишь к тому, что открылась соседняя дверь и какая-то женщина спросила, что мне нужно. Она тут же подтвердила, что русский еще утром уехал. Когда вернется, она не знает; он говорил что-то о похоронах — да, да, скончался какой-то русский барон, и господин Липотин взялся уладить его дела. Этого мне было вполне достаточно; итак, вместе с дымом последней папиросы барон Строганов воскурил к небесам свою душу! Так что все вполне естественно, просто печальный долг связан для Липотина с какими-то разъездами... Да, не повезло!

Только сейчас, перед закрытыми окнами, я понял, что привело

меня к старому антиквару — настоятельная необходимость поговорить с ним о княгине и получить разъяснения, а возможно, и совет относительно проклятого наконечника. Вероятнее всего, либо Липотин просто перепутал меня с кем-то, либо этот таинственный наконечник находится у него самого, а он по своей всегдашней рассеянности считает, что продал его мне. Однако и в том, и в другом случае не исключена возможность поправить дело и выкупить эту редкость; должен признаться, даже самая несуразная сумма не остановила бы меня, лишь бы подарить это оружие княгине Шотокалунгиной. Поразительно, до какой степени сегодняшний визит взбудоражил меня. Со мной определенно что-то происходит — это, к сожалению, единственное, что я сейчас со всей определенностью осознаю. Спрашивается, почему меня никак не покидает мысль, что Липотин никуда не уехал, а сидит спокойно в своей лавке, обдумывая вопрос о наконечнике, который прозвучал в моей душе, когда я стоял у окна его квартиры. Антиквар даже что-то мне ответил... Вот только что?.. В конце концов, может, я даже был у него в лавочке и мы обстоятельно толковали? А о чем, уже не помню... И мне вдруг кажется, что нечто подобное уже было со мной много-много лет — а может, столетий? — тому назад, когда я жил совсем в другом мире...

Домой я возвращался по Старому валу, откуда открывалась чудесная панорама полей и холмов. Вечер был сказочный, ландшафт, раскинувшийся у моих ног, утопал в серебристом мерцании. Было до того светло, что я невольно поискал глазами лунный диск и обнаружил его затерявшимся в гигантских кронах каштанов. Но вот луна, все еще полная — если бы не маленький, едва уловимый изъян, ее окружность была бы идеальной, — выплыла из-за темных стволов, и мертвенно-зеленоватое, окольцованное красной аурой сияние воцарилось над городом. Пока я в изумлении рассматривал это сумрачное свечение, не в силах отделаться от образа сочащейся кровью раны, странная неуверенность вновь овладела моей душой. Что это, реальность или ожившее воспоминание?

Мерцающий диск пересек темный хищный силуэт какой-то необычайно стройной женщины.

Значит, это ее сливающаяся с сумраком фигура струилась меж каштанов по параллельной аллее — да, да, именно струилась! Я вздрагиваю: из ущербной луны появляется княгиня в своем платье черненого серебра и шествует мне навстречу...

Потом видение вдруг исчезло, а я как безумный все носился

по валу и успокоился только тогда, когда набил шишку и обругал себя последним идиотом.

Встревоженный, продолжал я свой путь. В такт шагам тихо напевал под нос и вдруг прислушался к тем словам, которые бездумно сходили с моих губ и сами по себе ложились на эту унылую, тягучую мелодию:

Ущербная луна.

Ночь шита серебром.

Ты смотришь на меня.

Ты помнишь обо мне.

Как крошечен ущерб отточенным серпом,

но как бездонна щель, как пристально узка...

Монотонный мотив сопровождал меня до самого дома. С трудом стряхнул я с себя навязчивую литанию, и только сейчас до меня дошло, каким темным, зловещим смыслом были пропитаны ее строки:

Как крошечен ущерб отточенным серпом, но как бездонна щель, как пристально узка...

Эти слова предназначены мне — они ластятся ко мне, как... как черные кошки...

Вообще все, с чем я сейчас сталкиваюсь, оказывается каким-то многозначительным, странным... Или мне только кажется? А началось это, сдается мне, с тех самых пор, как я стал заниматься бумагами кузена Джона Роджера.

Но какое отношение может иметь ущербная луна... и я замираю, застигнутый врасплох внезапной догадкой: ведь именно эти два слова вписала чья-то неизвестная рука в журнал Джона Ди!.. Предостережение в зеленой сафьяновой тетради!

И все же: что общего между таинственным предупреждением какого-то суеверного фанатика семнадцатого века, черными мистериями шотландских горцев с их ужасными инициациями и моей вечерней прогулкой по валу нашего доброго старого города при свете живописно мерцающей луны? Какое отношение все это имеет ко мне и что мне за дело до всего этого, человеку, живущему как-никак в веке двадцатом?

После вчерашнего вечера все тело как свинцом налито. Спал я отвратительно, какие-то путаные, обрывочные сны мучили меня всю ночь. Благородный дед, позволив мне оседлать свое колено, непрерывно нашептывал на ухо какое-то сложное слово, которое я забыл, помнил только, что по смыслу оно

было как-то связано с «копьем» и «кольцом». Мой «другой» лик — я снова его видел — хранил какое-то напряженное, можно даже сказать, предостерегающее выражение. Вот только никак не могу вспомнить, о чем он меня предупреждал. А потом из него (из лика!) вышла княгиня — именно она! — но в какой связи, не помню, хоть убей! Впрочем, о какой логической связности может идти речь в подобных фантасмагориях!

В общем, с такой ватной головой, как сегодня, единственное, на что я способен, — это копаться в старых манускриптах; слава Богу, есть занятие, которое займет мои мысли и не даст витать в облаках. Настроение мое заметно улучшилось, когда, раскрыв журнал Джона Ди на том месте, где вчера остановился, я обнаружил, что рукопись до самого конца находится в сносном состоянии. Ну что ж, продолжаю свой перевод.

«Серебряный башмачок» Бартлета Грина

Какой-то одетый во все черное человечек в полном одиночестве вошел в нашу камеру, слабо освещенную первыми утренними лунами. Был он ниже среднего роста и, несмотря на свои округлые формы, чрезвычайно подвижен. В ноздри ударил острый запах, исходящий от его черной сутаны, полы которой развевались в разные стороны. Воистину, пахло хищным зверем! Этот круглолицый, розовощекий пастырь —ни дать ни взять безобидный пивной бочонок, если бы не особая неподвижность затаенно-надменных глаз, — этот невзрачный слуга Господень без каких-либо отличительных знаков и без сопровождения —если оно и присутствовало, то до поры до времени оставалось невидимым —был, это я понял сразу, его преосвященство сэр Боннер, Кровавый лондонский епископ собственной персоной! Бартлет Грин сидел нахохлившись напротив меня, ни один мускул не дрогнул на его лице, и только глазные яблоки медленно и спокойно двигались, ловя каждое движение опасного посетителя. И вдруг весь мой страх куда-то испарился, теперь и я, следуя примеру истерзанного главаря ревенхедов, хладнокровно выжидал, не обращая ни малейшего внимания на мягко расхаживавшего взад и вперед епископа.

Внезапно резко повернувшись, тот подошел к Бартлету и, легонько толкнув его ногой, грубо прорычал:

— Встать!

Бартлет и бровью не повел Его косой, исподлобья, взгляд, направленный снизу вверх на своего мучителя, смеялся, а голос, идущий из глубины широкой грудной клетки, насмешливо передразнил начальственный рык:

— Вот он, трубный глас! Только слишком рано, мой пузатый

архангел, еще не пробил час Воскресения мертвых. Ибо, как видишь, мы. пока что живы!

— Вижу, вижу, исчадие ада, и зрелище сие наполняет душу мою отвращением! —ответствовал епископ кротким, елейным голосом, который резко контрастировал как со смыслом его слов, так и с грозным рычаньем пантеры, прозвучавшим вначале. Его преосвященство вкрадчиво заурчал: — Послушай, Бартлет, неисчерпаемо милосердие Господне, как и неисповедимы пути Его, быть может, и тебе предопределено Высшим Промыслом обращение — и покаяние. Облегчи душу свою чистосердечной исповедью, и отсрочено будетнизвержение твое в пылающие смоляные озера ада, а возможно, и вовсе отменено. Времени, чтобы покаяться, у тебя в обрез.

В ответ раздался приглушенный, характерно гортанный смех Бартлета Грина. Я видел, как епископ содрогнулся от сдерживаемой ярости, однако своими эмоциями его преосвященство владел великолепно. Он только сделал один маленький шажок к этому изуродованному пыткой комку человеческой плоти, который на скользких от плесени нарах содрогался в приступе почти неслышного смеха, и продолжал:

— Кроме того, я вижу, Бартлет, что у вас хорошая конституция. Суровое дознание почти не отразилось на вас, на вашем месте смердящие душонки очень и очень многих уже давным-давно распрощались бы со своей бренной оболочкой. Положитесь на Всевышнего,и толковый цирюльник, в крайнем случае лекарь в два счета подштопает вас Покайтесь — милости моей, равно как и строгости, доверять можно! — и в тот же час вы покинете эту дыру вместе... — и епископ окончательно перешел на доверительное, сладкоемурлыканье, —вместе с вашим близким другом и товарищем по не счастью Джоном Ди, баронетом Глэдхиллом.