Густав Майринк – Том 2. Летучие мыши. Вальпургиева ночь. Белый доминиканец (страница 53)
— Что еще за контесса? — спросил удивленный лейб-медик.
— Ну... экселенц, конечно, знают-с...
Флугбайль промолчал: чувство такта не позволило ему настаивать на уточнении имени.
— Гм. Нет. Не знаю никакой контессы.
— Тогда-с пардон, нет так нет-с, экселенц.
— Гм. Н-да. Впрочем, при чем здесь я?
Детектив подобострастно, по-птичьи, присел на краешек кресла; теребя свою шляпу и сладенько усмехаясь, он некоторое время застенчиво косился на потолок, потом вдруг разговорился:
— Я, конечно, очень извиняюсь, экселенц, только, осмелюсь доложить, фрейлейн контесса пре-ельстительнейшая юная особа, да еще при таких, пардон, нежных формах. Неж-ней-ших-с!.. И ведь жаль, до слез жаль, столь благородная юная дама, а амуры крутит с таким оборванцем, как Вондрейк, у которого ни гроша за душой... Ну вот-с. В их домик сиятельнейший имперско-королевский лейб-медик ча-астенько изволят загля-дывать-с... А в домике было б много комфортней... Впрочем, если этот не подходит, так я другой знаю — в каждой комнат-ке-с по о-со-бо-му выходу. К вашим услугам-с...
— Не интересуюсь. Замолчите! — вспылил Пингвин, но тут же примирительно снизил тон — он бы охотно узнал дальнейшее. — У меня нет применения... гм... такому предмету.
— Итак, пардон; нет так нет-с, экселенц! — разочарованно выдохнул «приватный орган». — Я только подумал... Жа-аль! Стоило мне только шепнуть госпоже контессе — я ведь, осмелюсь доложить, кое-что о ней знаю-с. Вот я сразу и подумал, может быть, экселенцу... — уже довольно язвительно продолжал господин Брабец, — не понадобится больше ходить... к Богемской Лизе. Н-да-с...
Тут господин императорский лейб-медик изрядно струхнул, в первую минуту даже не нашелся, что и ответить.
— Да неужто вы думаете, что я за «этим» ходил к старухе? Вы с ума сошли!
Детектив поднял руки:
— Помилуйте, я — и думать тако-ое? Слово чести! — Тут он забыл про свое косоглазие и выжидающе посмотрел в упор на императорского лейб-медика. — Само собой разумеется, экселенц имели другие... известные причины... н-да-с...
Пингвин с любопытством приподнялся на своем ложе:
— И какие же?
Скромно потупив взор, Брабец пожал плечами:
— Меня кормит моя, пардон, деликатность-с. Не осмелюсь впрямую утверждать, что экселенц замешаны в заговоре, имеющем какое-то отношение к Лизе, хотя-с...
— Что «хотя-с»?..
— Хотя-с теперь ве-есьма видные господа находятся под подозрением в высочайшей измене. Н-да-с.
Господин императорский лейб-медик решил, что ослышался.
— Высочайшая измена?
— Помилуйте, экселенц: под подозрением... н-да-с. Под по-до-зре-нием-с! — А так как лейб-медик явно не понял, шпик, грустно уставившись на свои плоские ступни, выразился яснее: — Но и одного подозрения, смею вас уверить, пре-достаточ-но. К сожалению-с! Ну-с, моим законным долгом было бы верноподданнически дать знать в известное место... Н-да-с... Ведь у меня имеются подозрения... Я, собственно, чреезвычайно обремененный долгом совести человек-с, слово чести. Другое дело, если я буду убежден в отсутсгвии основания к подозрению... Видите ли, в нашем деле, пардон, рука руку моет-с. — И он невольно посмотрел на свои грязные ногти...
В господине императорском лейб-медике закипала сдерживаемая ярость.
— Другими словами: вы хотите чаевых?
— Извиняюсь, целиком полагаюсь на вашу щедрость, экселенц.
— Отлично.
Императорский лейб-медик позвонил. Вошел камердинер.
— Ладислав, возьми этого типа за шиворот и спусти с лестницы!
— Как прикажете.
Чудовищная лапа раскрылась, как пальмовый лист; комната сразу погрузилась в таинственный тропический полумрак, и уже через секунду слуга со шпиком исчезли, подобно изображению на экране синематографа.
Господин императорский лейб-медик ждал... Наконец снизу из прихожей донесся страшный грохот!
Потом тяжелые шаги медленно протопали вниз по лестнице... Вслед за живым снарядом...
— Ну вот, пожалуйста, Ладислав, конечно, собрался его спустить еще и с замковой лестницы. Господи, ну нельзя же все понимать так буквально, — скрестив на груди руки и утомлен но прикрыв глаза, пробормотал императорский лейб-медик, пытаясь восстановить свой нарушенный утренний покой.
Не прошло и четверти часа, как его грезы были прерваны каким-то повизгиваньем.
Дверь осторожно приоткрылась, и барон Эльзенвангер в сопровождении Брока на цыпочках протиснулся в дверную щель, предостерегающе прижимая к губам указательный палец.
— Здравствуй, Константин! Каким ветром тебя занесло в этакую рань? — обрадованно воскликнул императорский лейб-медик, но сейчас же замолк, увидев на лице приятеля пустую бессмысленную улыбку. «Бедняга, — прошептал он, глубоко потрясенный, — кажется, он потерял свой маленький разум».
— Тс, тсс, — таинственно зашипел барон, — тсс, тс. Не надо, только не надо! — Боязливо оглянувшись, он торопливо достал из кармана пожелтевший конверт и бросил его на кровать. — На, возьми, Флугбайль. Только не надо, не надо!
Старый охотничий пес, поджав хвост и не сводя своих полуслепых белесых глаз с сумасшедшего хозяина, раскрыл, словно собираясь завыть, пасть, однако не издал ни звука.
Вся эта сцена производила впечатление весьма тягостное.
— Что мне, по-твоему, не надо? — сочувственно спросил императорский лейб-медик.
Эльзенвангер поднял палец:
— Тадеуш, прошу тебя. Ты знаешь... ты знаешь... ты знаешь... — Каждое бормотком произнесенное слово неудержимо приближало его губы к уху Флугбайля; наконец, почти касаясь ушной раковины, они осторожно доверили ей свое сообщение: — Полиция напала на мой след, Тадеуш. Прислуга уже знает. Тс, тсс! Все разбежались. И Божена тоже.
— Что? Твоя прислуга разбежалась? Но почему? И когда?
— Сегодня утром. Тс, тс! Только не надо!.. Ты знаешь, был у меня вчера один... С черным зубом... И в черной перчатке... И к-косой на оба глаза... Понимаешь, один из... из полицейских...
— Как его имя? — быстро спросил императорский лейб-медик.
— Сказал, Брабец.
— И что же он хотел от тебя?
— Ксенерль сбежала, сказал он. Тс, тс! Я ведь знаю, почему она ушла. Она все узнала! Тс, только не надо. Ты знаешь, он и денег хотел; иначе, мол, все расскажет.
— Надеюсь, ты ему ничего не дал? Барон снова робко оглянулся:
— Я велел Венцелю спустить его с лестницы.
«Удивительно, до чего иногда верно поступают сумасшедшие», — отметил про себя Пингвин.
— Тс, а сейчас вот и Венцель исчез. Брабец ему тогда сразу все выложил как на духу...
— Я прошу тебя, Константин, подумай хорошенько, что он, собственно, мог ему рассказать?!
Эльзенвангер указал на пожелтевший конверт. Императорский лейб-медик выжидательно смотрел на него. Эльзенвангер, с застывшим в глазах ужасом, снова стал приближаться к его уху:
— Богумил — Богумил — Богумил.
Лейб-медик начинал понимать: видимо, совершенно случайно его друг нашел где-то в галерее старый конверт и, приняв эту бумажку за письмо от своего покойного брата Богумила, до тех пор носился с этой бредовой идеей — и уж конечно не обошлось здесь без проклятого Зрцадло! — пока окончательно не свихнулся.
— Ты знаешь, может быть, он лишил меня наследства — ведь я никогда не навещал его там внизу, в Тынском храме. Но, силы небесные, я ведь не могу — не могу спуститься в Прагу! Возьми это, Тадеуш, возьми! Только не надо, только не надо. Я не должен знать его содержания! Иначе не видать мне наследства как своих ушей! Спрячь его, Флугбайль, спрячь хорошенько; но... но... к-но только не надо заглядывать в него! Не заглядывай в него. И подпиши на случай своей смерти, что оно мое. Ты же знаешь: оно принадлежит мне! Но, слышишь, хорошенько спрячь! У меня оно никогда не будет в безопасности: все знают о нем. Потому-то они и исчезли. И Ксенерль тоже...
— Что? Твоя племянница ушла из дому? — вскрикнул лейб-медик. — Куда?
— Тс, тсс. Пропала... Она ведь теперь все знает. — Тут Эльзенвангера как заклинило: он непрерывно твердил, что «она все знает». В течение нескольких минут ничего больше нельзя было от него добиться...
— А вчера, Тадеуш, весь город поднялся. Теперь уже все знают об этом. Вечером они осветили гору Жижки — завещание ищут... И Брок, — он многозначительно подмигнул в сторону собаки, — тоже что-то учуял. Ты только посмотри, как он боится. Ну, а у Заградки разразилась мушиная чума. Кругом сплошные мухи. Полон дворец!
— Константин, ради Бога, ну что ты несешь! — вскричал императорский лейб-медик. — Ты же знаешь, в ее доме никогда не
было мух! Это только ее воображение. Не надо верить слухам!
— Клянусь душой и Богом! — колотил себя в грудь барон. — Я их видел собственными глазами.
— Мух?