Густав Майринк – Нити смерти (Сборник) (страница 39)
«Ну, иди же, – торопил Синклер, – у меня от волнения дрожат колени, – здесь, – держи пока что план местности»…
Дверь скоро открылась, и оба друга ощупью поднялись по старой лестнице, темное звездное небо, глядевшее через круглые окна, почти не давало света.
«Не зажигай, могут заметить снизу – из беседки, заметить свет, слышишь, Оттокар. Не отставай от меня.
Внимание, здесь выломана одна ступенька… Дверь в коридор открыта… здесь, здесь, налево».
Они вдруг очутились в какой–то комнате.
«Да не поднимай же такого шума».
«Я тут не причем: дверь захлопнулась сама».
* * *
«Нам придется зажечь свет. Я каждую минуту боюсь что–нибудь опрокинуть, так много стульев на моем пути».
В эту минуту на стене блеснула искра и послышался какой–то шум – похожий на стонущее вдыхание.
Легкий треск исходил от пола, от всех скважин.
На секунду воцарилась мертвая тишина. – Затем какой–то хриплый голос громко и медленно стал считать:
«Раз… два… три…»
Оттокар Дональ вскрикнул, стал как сумасшедший царапать спичкой свой коробок, – руки его тряслись от ужасного страха. – Наконец свет – свет!
Оба приятеля с ужасом взглянули друг другу в белое как известь лицо:
«Аксель».
«…четыре… пять… шесть… семь…»
«Зажигай свечу, скорей, скорей».
«…восем… девять… десять… одиннадцать…»
* * *
В нише, с потолка, прикрепленная на медном шесте, свешивалась человеческая голова с белокурыми волосами. – Шест проходил в самый череп, – шея под подбородком была связана шелковым шарфом… а под ней две красноватых доли легких с бронхами и дыхательным горлом. – В промежутке между ними ритмично билось сердце, – обвязанное золотой проволокой, достигавшей пола и примыкавшей к маленькому электрическому аппарату. – Жилы, туго натянутые, проводили кровь наверх из двух узкогорлых бутылок.
Оттокар Дональ вставил свечу в маленький подсвечник и вцепился в руку своего друга, чтобы не упасть.
Это была голова Акселя, с красными губами, цветущим лицом, казавшимся живым – широко раскрытые глаза уставились с ужасным выражением на зажигательное зеркало на противоположной стене, покрытой, по–видимому, туркменским и киргизским оружием и платками. – Повсюду своеобразные змеи и обезьяны лежали среди разбросанных книг.
В стеклянной ванне, на столике, стоявшем в стороне, плавал в голубоватой жидкости человеческий живот.
Гипсовый бюст Фабио Марини, стоявший на постаменте, серьезно смотрел вниз на комнату.
Друзья не могли произнести ни слова; словно загипнотизированные, уставились они на сердце этих ужасных человеческих часов, дрожавшее и бившееся, как если бы оно было живым.
«Ради бога – прочь отсюда я потеряю сознание. – Будь проклято это персидское чудовище».
Они хотели подойти к двери.
И вдруг, – опять этот неприятный скрежет, исходивший, как казалось, изо рта аппарата.
Задрожали две голубых искры и отразились от зажигательного зеркала на зрачках мертвеца.
Губы его раскрылись, – тяжеловесно высунулся язык, – потом спрятался за передние зубы, – и голос прохрипел:
«Чет… вее… рть».
Потом рот закрылся и лицо уставилось прямо перед собой.
«Отвратительно!! Мозг функционирует… живет…
Прочь… прочь… на воздух… прочь отсюда!.. свеча, возьми свечу, Синклер!»
«Да открывай же, ради бога – почему ты не открываешь?»
«Я не могу, там, – там, посмотри!»
Внутренняя дверная ручка была человеческая рука, украшенная кольцами.
– Рука покойника; белые пальцы вцепились в пустоту.
«Здесь, здесь, бери платок! чего ты боишься… ведь это рука нашего Акселя!»
* * *
Они стояли опять в проходе и видели, как медленно захлопывается дверь.
Черная стеклянная доска висела на ней: ДОКТОР МУХАММЕД ДАРАШИКУХ.
Анатом Пламя свечи колыхалось от сквозного ветра на выложенной кирпичами лестнице.
И вдруг Оттокар отшатнулся к стене и со стоном упал на колени:
«Здесь!.. вот это…», он указал на ручку звонка.
Синклер поднес ближе свечу.
С криком он отскочил и уронил свечу…
Жестяной подсвечник зазвенел по ступенькам…
Как безумные, – с поднявшимися дыбом волосами, – со свистящим дыханием они в темноте помчались вниз по ступенькам.
«Персидский сатана. – Персидский сатана!»
Роберт Блох. Звездный бродяга
Во всем этом виноват один я. Из–за меня на нас свалился этот непредвиденный ужас, моя глупость принесла нам гибель. Мое признание ничего теперь не дает. Мой друг мертв, и я, чтобы избежать участи худшей, чем смерть, должен последовать за ним. До сих пор я непрерывно прибегал к алкоголю и наркотикам, чтобы смягчить боль воспоминаний, но настоящий покой обрету только в могиле.
Перед тем как уйти, я хочу рассказать свою историю, чтобы она послужила предостережением тем, кто может совершить такую же ошибку и коих может постичь та же участь.
Я – автор фантастических рассказов. С раннего детства я был пленен тайной, очарован неведомым. Безымянные страхи, удивительные сны, странные, полуинтуитивные фантазии, посещавшие мой разум, всегда навевали на меня могучее и необъяснимое очарование.
В литературе я шел извилистыми тропинками вместе с По, пробирался по непроходимым областям устрашающих звезд с Бодлером и погружался в глубочайшие зеленые бездны безумия древних легенд. Хилый талант рисовальщика толкнул меня на попытку изобразить создания чужого мира, населявшие мои кошмары. Это и смутная интеллектуальная тенденция, водившая моим карандашом, пристрастили меня к самым темным областям музыкальной композиции: симфонические акценты «Данс Макабр» нравились мне больше всего. Скоро моя внутренняя жизнь стала шабашем различных чудовищных страхов.
Во всем остальном мое существование оставалось довольно тусклым. Детство в школе и юность в лицее прошли очень быстро. Со временем я вдруг заметил, что все более и более погружаюсь в жизнь безденежного отшельника, в жизнь спокойную, философскую, с моими книгами и грезами.
Но человеку нужно на что–то жить. Физически и интеллектуально неспособный к ежедневной работе, я искал дорогу, призвание. Экономический кризис довел мое существование почти да крайней черты, и я едва не впал в нищету. Вот тогда я решил писать.
Я достал старую пишущую машинку, пачку дешевой бумаги и несколько листов копирки. Выбор сюжета меня не заботил: что может быть лучше в области безграничного, неуправляемого воображения? Я собирался писать рассказы об ужасах, о страхе, о смерти. Как велика была моя наивность!
Первые же попытки показали всю глубину моих заблуждений. Я был весьма далек от поставленной перед собою цели. Мои сны, такие живые, на бумаге превращались в печальный хаос тяжеловесных прилагательных, и я не мог найти слов, чтобы объяснить восхитительный ужас неведомого. Мои первые рукописи были всего лишь пустяковыми и ненужными документами, и несколько журналов, специализировавшихся в этой области, единодушно отказались от них.
А мне надо было жить. Медленно, но верно я начал выправлять свой стиль и идеи. Я старался расширить свой словарь, улучшить манеру письма, экспериментировал со словами и оборотами речи. Это была тяжелая работа. Скоро а узнал, что такое работать до седьмого пота. Наконец один из моих рассказов был принят. Потом второй, третий, четвертый… Я овладел ремеслом, и будущее, кажется, начинало мне улыбаться. С легким сердцем вернулся я к своим грезам и возлюбленным книгам. Мои рассказы давали некоторое материальное благополучие, пока еще довольно хилое, но мне хватало. Это длилось недолго. Честолюбие и безумная идея погубили меня.
Я хотел написать настоящий роман: не рассказ, эфемерный и стереотипный, какие я стряпал для журналов, а образец подлинного искусства. Создание шедевра стало моей мечтой.
Я был неважным писателем не только из–за погрешностей в стиле. Моя главная ошибка – выбор сюжетов. Вампиры, вервольфы, ведьмы–оборотни, мифологические чудовища – все это было не так уж интересно. Банальность воображения, злоупотребление прилагательными и прозаически–антропоцентрическая точка зрения вредны для хорошего фантастического рассказа.
Надо было найти новые сюжеты, по–настоящему необычные интриги. Только так я мог бы создать что–то свое собственное, абсолютно терратологически–невероятное!
Я мечтал познакомиться с песнями, которые поют демоны, летая меж звезд, услышать голоса древних богов, шепчущихся о своих тайнах в вечной пустоте. Я страстно желал узнать ужасы могилы, поцелуй червя, холодную ласку гниющего на теле савана. Я жаждал тайн, сокрытых в глазах мумий, сгорал от желания познать мудрость червей. Вот тогда я действительно мог бы писать. Тогда сбылись бы все мои мечты!