Густав Майринк – Нити смерти (Сборник) (страница 38)

– Эй, что ты там делаешь! Услышав грозный голос, Брайан замер.

– Ничего не делаю. Жду следующую порцию раствора. Кулак мастера по технике безопасности, сжимавший мерную линейку, побелел от напряжения.

– Отойди от проклятой дыры! Я же предупреждал тебя, повторяю еще раз – твое дело следить за раствором. Не суй свой глупый нос куда не надо. Не твое собачье дело, куда идет раствор, понял? Не хочешь работать – скажи. За те деньги, которые мы платим, можно немедленно нанять другого бетонщика, там целая очередь желающих хорошо заработать. Понял?

Мастер тяжело дышал, мерная линейка в его руке вздрагивала.

Брайан тоже сжал кулаки.

– Ну ладно, хватит шуметь.

Он рассердился, но в то же время почувствовал облегчение. Теперь, когда Брайан уловил знакомый запах, он, в сущности, перестал интересоваться тем, что было там, внизу.

– Я буду следить за тобой, – проворчал мастер.

Он затопал прочь, как–то особенно помахивая перед собой мерной линейкой. И Брайан вспомнил: именно так слепые проверяют дорогу тростью.

Пришла следующая машина, Брайан продолжал свое дело. Наконец начало темнеть. Свет заходящего солнца проникал в дыру почти горизонтально. Брайан еще раз посмотрел внутрь. Ему показалось, что там, в дыре, что–то шевельнулось. Так, что–то темное на фоне густой тени. Он покачал головой, занялся раствором. Просто это игра света, движение тени. Однако из дыры снова потянуло тем ужасным запахом.

Закончив работу, Брайан в хорошем настроении поехал в город. Он чувствовал себя как человек, снова вернувшийся к жизни. Как человек, проработавший всю ночь и с наступлением рассвета вдруг почувствовавший себя полным сил и готовым к дальнейшей работе.

Темнело, но было все–таки светлее, чем в той проклятой дыре, черт бы ее побрал. Прежде чем ехать к знакомому универмагу, ему надо было кое–что сделать. Так, он должен принять душ. Его нос не ощущал того самого запаха, но он продолжал ЧУВСТВОВАТЬ его. Запах прилип к коже, забивал все поры. Нужен хороший горячий душ, с душистым мылом. Потом ему нужны наличные деньги, его машина нуждается в мойке. Нельзя же приглашать девушку на прогулку в машине, забрызганной грязью после длительной поездки.

Денежный автомат в банке принял его кредитную карточку, вытолкнул через щель ровно сто пятьдесят долларов. Автоматы всегда срабатывают, но все равно каждый раз где–то в глубине сознания Брайана гнездилось сомнение – а что, если вместо денег раздастся громкий звон и со всех сторон набегут охранники с револьверами? Ты засовываешь в машину кусочек пластмассы, а в ответ получаешь настоящие деньги, причем никто не задает тебе никаких вопросов. В этом есть что–то греховное.

Станция обслуживания автомобилей была недалеко от банка. Брайан заплатил, получил билетик. Только мойка, без полировки. Он втянул антенну, рычаг переключения скоростей поставил в нейтральное положение. Брайану ничего не нужно делать – машиной займется автоматическая мойка.

Автомобиль скатился в большую квадратную дыру. С боков появились извивающиеся, как змеи, шланги, извергающие мыльную пену. Брайан положил руки на колени, чтобы даже случайно не дотронуться до руля. Приспособления, похожие на ноги осьминога, начали намыливать машину, вращающиеся щетки приготовились смывать грязную пену. Неожиданно машина вздрогнула. Послышался звук разрезаемого металла.

– Ну, не везет так не везет, – подумал Брайан. – Не хватало застрять в мойке, тогда я точно опоздаю в универмаг.

Машину дернуло, что–то лязгнуло. Рычаг переключения скоростей отвалился, упав ему на колени. Брайан замер, мысли судорожно заметались. Рулевая колонка прогнулась и упала. Горизонтальный разрез появился на передней части грязной джинсовой рубашки Брайана, затем на его коже. Подрагивая, машина продвигалась вперед. У него во рту появился вкус едкой тошноты. Тело Брайана разделилось по линии в районе диафрагмы, верхняя часть сползла вниз, упав на пол между его ног. Под действием внутреннего давления из перерезанной кишки выплеснулся полупереваренный обед – тефтели с подливкой по–итальянски.

Майринк Густав. Препарат

Оба друга сидели у углового окошка в кафе Радецкого, близко придвинувшись друг к другу.

«Он уехал, – сегодня после обеда, со своим слугой, в Берлин. Дом совершенно пуст: – я только что оттуда и сам вполне убедился – оба перса были единственными обитателями».

«Значит, он все–таки попался на телеграмму?»

«В этом я ни минуту не сомневался; когда он слышит имя Фабио Марини – его не удержать».

«Собственно говоря, меня это не удивляет, так как он целые годы жил с ним вместе, – до его смерти, – что же он может узнать о нем нового в Берлине?»

«Ого! Профессор Марини, говорят, многое скрывал от него; – он однажды сам обронил это во время разговора, – приблизительно полгода назад, когда наш милый Аксель был еще с нами».

«Разве действительно правда то, что говорят об этом таинственном методе препарирования Фабио Марини? – Ты правда так уверен в этом, Синклер?»

«О том, чтобы верить, здесь не может быть и речи. Вот этими глазами я во Флоренции видел детский трупик, препарированный Марини. Я скажу одно, каждый поклялся бы, что дитя только спит, – никаких следов окоченения, никаких морщин, никаких складок – даже розовый цвет кожи живого человека был налицо».

«Гм… Ты думаешь, что перс действительно мог убить Акселя и…»

«Этого я не знаю, Оттокар, но во всяком случае мы обязаны, по отношению к нашей совести, достоверно узнать о судьбе Акселя. – Что, если он тогда, под влиянием какого–нибудь яда просто впал в состояние оцепенения, похожего на смерть! – Боже, как я уговаривал врачей в анатомическом институте, – умолял их, сделать еще попытку оживить его… Чего вы, собственно говоря, хотите, – говорили они, – человек умер, это ясно, и посягательство на труп без разрешения доктора Дарашикуха недопустимо. И они предъявили мне контракт, где ясно было сказано, что Аксель продает предъявителю сего обязательства свое тело после смерти и за это такого же числа получил 500 фл., в чем и выдал расписку».

«Нет, – это ужасно, – что нечто подобное может иметь законную силу в наш век. – Каждый раз, когда я думаю об этом, меня охватывает бешенство, неимеющее названия. – Бедный Аксель! – Если бы он имел хоть малейшее понятие о том, что этот перс, его злейший враг, может стать владельцем этого контракта! – Он всегда придерживался того мнения, что даже анатомический институт…»

«А разве адвокат ничего не мог сделать?»

«Все было напрасно. – Даже свидетельское показание старой молочницы, что Дарашикух однажды в своем саду, при восходе солнца, так долго проклинал имя Акселя, пока у него на губах не показалась пена, не нашло внимания…

Да, если бы Дарашикух не был европейским medicanаe doctor!

– Но зачем говорить, – хочешь ты пойти со мной, Оттокар или нет! Решайся».

«Конечно, хочу, но подумай, если нас поймают – как взломщиков. – Перс имеет безупречную репутацию ученого! Простое указание на наше подозрение это же – ведает бог, это недостаточная приемлемая причина. – Не обижайся на меня, но совершенно ли исключено, что ты мог ошибиться, когда услышал голос Акселя?… – Не вскакивай, Синклер, пожалуйста, – расскажи мне еще раз подробно, как это тогда случилось. – Может быть, ты был до этого чем–нибудь взволнован?»

«Даже следа волнения не было! – За полчаса до этого я был на Градшине и осматривал не в первый раз часовню св. Вячеслава и собор св. Вита, эти странные постройки со скульптурами словно из запекшейся крови, производящие каждый раз глубокое неслыханное впечатление на нашу душу, – и «башню голода“ и улицу алхимиков. – Потом я спускался по замковой лестнице и невольно остановился, так как маленькая дверь в стене, ведущая к дому Дарашикуха, оказалась открытой. – Я в ту же минуту ясно услышал – это доносилось, должно быть, из окна напротив – голос (и я клянусь всем святым: это был голос Акселя) – кричавший: «Раз… два… три… четыре…“

Ах боже мой, если бы я тогда сразу же проник в квартиру; – но прежде чем я успел что–нибудь сообразить, турецкий слуга Дарашикуха захлопнул калитку в стене. – Я говорю тебе, мы должны проникнуть в дом! – Мы должны!

– А что, если Аксель действительно жив! – Видишь ли, – ведь поймать нас совершенно не могут. Кто же ночью ходит по старой замковой лестнице, подумай, – и притом, я теперь так умею обращаться с отмычками, что ты будешь удивлен».

* * *

Оба друга до темноты шатались по улицам, прежде чем привести в исполнение свой план. Затем они перелезли через стену и очутились перед старинным домом, принадлежавшим персу.

Строение, – одиноко стоявшее на возвышенности Фюрстенбергского парка, – прислонилось, как мертвый сторож, к боковой стене поросшей мхом замковой лестницы.

«Этот сад, эти старые вязы там внизу производят безотчетно–страшное впечатление», прошептал Оттокар Дональ, – «и посмотри только, как угрожающе выделяется Градшин на фоне неба. И эти освещенные оконные ниши там, в замке. Правда, странный воздух веет здесь в этом старом городе. – Словно вся жизнь ушла глубоко в землю – из страха перед подстерегающей смертью.

Разве у тебя нет такого чувства, что вся эта призрачная картина может в один прекрасный день провалиться – как видение, Fata morgana, – что вся эта спящая скрючившаяся жизнь должна была бы подобно призрачному зверю проснуться для чего–то нового и страшного. – И посмотри только, там внизу эти белые песчаные дорожки – словно жилы».