Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 79)
Он грустно взглянул на тигровые туфли с узором в виде голубых незабудок.
— Я нарочно заказал такую безвкусицу, внушив себе, что это подарок. Мне казалось, они внесут в мой дом толику душевного тепла. Боже, как я ошибался!
И он вспомнил зимнюю ночь, когда хотелось выть от одиночества, вспомнил, как, расчувствовавшись, решил преподнести к Рождеству подарок самому себе.
— И почему я хотя бы не завел собаку, которая любила бы меня, как Брок — Эльзенвангера?
Флюгбайль отдавал себе отчет, что впадает в детство.
И не мог воспротивиться этому, уже не хватало сил совладать с собой.
Не помогла даже, казалось бы, проверенная уловка, когда он величал себя словами: «Ваше превосходительство».
— Да, прав был Зрцадло тогда, в «Зеленой лягушке»: я — Пингвин! Я не могу летать и никогда не мог.
Глава восьмая
Путешествие в Писек
Стук в дверь, еще и еще раз, то громкий и нетерпеливый, то тихий, просительный. Но господин императорский лейб-медик все не решался сказать: «Войдите».
Он не хотел обманываться в своей надежде, что до него пытается достучаться экономка с долгожданными брюками.
Не слишком ли много разочарований?
Он совсем скис от жалости к самому себе, коей страдают старики и дети.
Наконец он все-таки буркнул: «Войдите!»
Так и есть, прощай, надежда!
Ни брюк, ни экономки. Приоткрыв дверь, в комнату робко заглянула… Богемская Лиза.
«Сколько можно испытывать мое терпение!» — то был крик души, который, однако, не вырвался наружу. Флюгбайль был не в силах даже приосаниться и принять вид «его превосходительства», не говоря уж о том, чтобы выбранить кого-то.
На языке вертелась лишь мольба: «Прошу тебя, Лизинка, сходи принеси мне брюки!»
По его лицу старуха поняла, что с лейб-медиком творится что-то неладное, и это придало ей смелости.
— Прости, Тадеуш… Клянусь, меня никто здесь не видел. Я бы никогда не пришла к тебе, в Град, если бы не крайняя необходимость. Пожалуйста, выслушай меня, Тадеуш… Всего одна минута. Речь идет о спасении жизни… Никто сюда не войдет. Войти некому… Я два часа простояла внизу и убедилась, что в замке никого нет. А если вдруг кто и появится, я лучше в окно выброшусь, чем осрамлю тебя… своим присутствием.
Все это было произнесено лихорадочной скороговоркой, с нарастающим волнением.
Какое-то время Пингвин терзался сомнениями. В нем боролись чувство сострадания и привычный, въевшийся страх за доброе имя Флюгбайлей, которое уже более века пользовалось безупречной репутацией.
И вдруг его всколыхнула какая-то безоглядная гордость, чего он и сам от себя не ожидал.
«Куда ни глянь — убогие недоумки, прожигатели жизни, неверные слуги, обдиралы, вымогатели и мужеубийцы, а я еще кочевряжусь перед этой отверженной, брошенной в грязь и нищету женщиной, которая хранит и покрывает поцелуями мой портрет?!»
Он с улыбкой протянул руку Богемской Лизе.
— Что же ты стоишь, Лизинка! Присядь, располагайся поудобнее. И пожалуйста, успокойся, не надо плакат Я ведь, ей-богу, рад тебе! От всего сердца!.. И вообще — отныне все будет иначе, я не допущу, чтобы ты прозябала в нищете и умерла с голоду. А до молвы мне нет никакого дела!
— Флюгбайль! Тадеуш, Та-деуш!.. — вскричала старуха, зажимая руками уши. — Что ты говоришь, Тадеуш! Опомнись! Не поддавайся безумию!.. Оно и так уже помрачило весь город… Средь бела дня. Безумие охватило всех, только не меня! Не теряй голову, Тадеуш! Сохрани ясный ум!.. И не говори со мной так! Мне тоже нельзя терять рассудок! Пойми, речь идет о жизни и смерти!.. Тебе надо бежать! Немедля! Прямо сейчас!
Она замерла, прислушиваясь к звукам, доносившимся от окна.
— Ты слышишь? Они идут… Спрячься куда-нибудь! Не мешкай! Слышишь, как барабанят… Вот… Опять… Ян Жижка! Ян Жижка из Троцнова!.. Зрцадло! Дьявол! Он заколол себя!.. А они содрали с него кожу! У меня на глазах! В моем доме! И натянули ее на барабан! Он сам так хотел… Кожевник Гавлик знает свое дело. Теперь он шагает впереди всех и бьет в барабан. Разверзлась адская бездна! Канавы полны крови… Борживой стал королем! Оттокар Борживой! — Старуха неподвижно уставилась в стену, будто пронизывая ее взглядом. — Они убьют тебя, Тадеуш! Дворяне уже бежали!.. Нынче ночью. А про тебя все забыли? Я спасу тебя, Тадеуш! Они убивают всех дворян без разбору. Я видела, как один душегуб склонился над водосточным желобом, чтобы напиться крови… Слышишь! Они идут! Солдаты! Солда…
Тут ее будто подкосило. Флюгбайль успел подхватить бесчувственное тело и уложить на ворох одежды… У него волосы встали дыбом.
Однако старуха быстро пришла в себя и вновь принялась заклинать Флюгбайля:
— Слышишь, барабан с человеческой кожей. Прячься, Тадеуш! Тебе нельзя умирать.
Флюгбайль приложил палец к ее губам.
— Ни слова больше, Лизинка! Слышишь! Иди за мной. Ты знаешь, я врач, мне и карты в руки. Я принесу тебе вина и чего-нибудь поесть. — Он окинул взглядом комнату. — Господи, только бы брюки нашлись! Сейчас все пройдет, Лизинка. Тебя лихорадит от голода.
Старуха отступила на шаг и, сжав кулаки, заставила себя говорить как можно спокойнее:
— Нет, Тадеуш. Ты ошибаешься: я в своем уме, и слова мои вовсе не бред. Все, что я сказала, сущая правда. Все до единого слова… Они пока внизу Вальдштейнской площади, горожане выбрасывают из окон мебель, чтобы преградить им путь… А слуги, не предавшие своих господ, смелые парни, строят баррикады. Ими командует мулла Осман, слуга князя Рогана… Но Градчаны в любой момент могут взлететь на воздух. Злодеи все заминировали. Я знаю это от рабочих.
По старой лекарской привычке Флюгбайль потрогал рукой лоб старухи.
«На ней никак новый платок. Бог мой, даже голову вымыла», — мельком отметил он.
Богемская Лиза догадалась, что он по-прежнему считает ее больной, и на миг задумалась, соображая, как еще можно убедить его в правдивости своих слов.
— Ну почему ты не хочешь хотя бы минуту спокойно выслушать меня, Тадеуш? Я пришла предупредить. Тебе надо немедленно уходить отсюда! Скрыться любым способом. Через час-другой они будут здесь, на Градчанах, и войдут в Град. Первым делом они разграбят сокровищницу казны и собор… Ты хоть понимаешь, что тебя ждет?
— Ну полно, Лизинка, — возразил лейб-медик, хотя и у него затряслись поджилки, — через час, если не раньше, здесь будут войска. Что ты себе вообразила? Статочное ли дело, такие кошмары, в наше-то время? Я допускаю, может случиться беда, там, внизу… в Праге. Но тут… На что же казармы?
— Казармы пусты! Я не хуже тебя знаю, что сюда бросят войска. Но солдаты появятся не раньше, чем завтра или послезавтра, а то и на следующей неделе, а тогда будет уже поздно… Поверь мне, Тадеуш, под Градчанами залежи динамита! Как только застрочат пулеметы, все взлетит на воздух.
— Ладно. Не будем спорить. Но как же мне быть? Ты же видишь, на мне нет брюк! — с хрипом отчаяния воскликнул лейб-медик.
— Так надень что-нибудь!
— Да где же взять ключ? — взвыл Пингвин, испепеляя взглядом саксонский чемодан. — А экономка… эта мерзавка бросила меня в беде и сбежала»!..
— А что за ключ у тебя на шее? Может, ты его ищешь?
— Ключ? На шее? — Императорский лейб-медик сунул руку за пазуху и тут же издал громоподобный вопль радости. Поразив старуху неожиданной прытью, достойной гигантского кенгуру, он перемахнул через груду жилетов.
И уже через несколько минут, сияя от счастья, как ребенок, дождавшийся рождественского подарка, Пингвин сидел на вершине ледника из накрахмаленных рубашек совершенно преображенный — в сюртуке, брюках, чулках и сапогах. Напротив него, занимая другую возвышенность, устроилась Богемская Лиза, а между ними по узкой долине бежал в сторону печки извилистый ручеек разноцветных галстуков.
Старуху вновь охватила тревога.
— Там кто-то есть. Снаружи. Ты слышишь, Тадеуш?
— Не иначе как Ладислаус, — равнодушно ответил Пингвин. В новообретенных брюках ему уже были неведомы колебания и страх.
— Тогда мне пора, Тадеуш. Не хватало еще, чтобы он увидел меня здесь! Ради бога, не мешкай! Смерть стоит у дверей!.. Еще я хотела… тебе. — Она вытащила из кармана какой-то сверток, но тут же сунула его обратно. — Нет… не могу!..
У нее слезы брызнули из глаз. Она было бросилась к окну.
Флюгбайль мягко удержал ее и усадил на ворох тряпья.
— Нет, Лизинка. Так просто я тебя не отпущу. Умоляю, не дергайся! Теперь мой черед говорить.
— Но Ладислаус может войти в любую минуту… А тебе надо немедленно бежать отсюда… Иного не дано! Динамит…
— Успокойся, Лизинка! Прежде всего выбрось из головы Ладислауса. Какая тебе печаль, войдет этот дурень или нет? А во-вторых, забудь ты про динамит! Ишь чего вообразила! Все это глупая пражская брехня. Меня этим не запугаешь… Главное, ты пришла спасти меня. Разве не так? Ты же сама сказала: все про меня забыли и некому позаботиться обо мне. Неужели ты думаешь, я такой подлец, что могу стыдиться тебя?.. Ведь ты единственная душа на свете, которая вспомнила обо мне в трудную минуту… Давай поразмыслим трезво, что делать дальше. Я вот подумал, — опьяненный счастьем победы в битве за брюки, лейб-медик впал в эйфорическую словоохотливость и даже не заметил, как посерело лицо у Богемской Лизы, как, дрожа всем телом, она начала хватать ртом воздух, — я вояжирую в Карлсбад, а тебе было бы не вредно пожить где-нибудь в деревне. Я отвезу тебя… И, разумеется, обеспечу деньгами. Ты ни в чем не будешь нуждаться, Лизинка! До конца… А потом мы осядем в Лейтомышле… Нет, не там. Это ведь за Влтавой! — Он сообразил, что при подобной затее не миновать моста, а стало быть, мятежной Праги. — А не отправиться ли нам, — он мобилизовал все свои географические познания, — ну, скажем, в Писек. Я слышал, там тишь да благодать. Да, да. Конечно, в Писек. Лучше не придумаешь. Я имел в виду, — поспешно пояснил он, испугавшись, что его слова могут быть истолкованы как намек на медовый месяц, — я имел в виду, я хотел сказать, нас ведь там никто не знает… Ты будешь вести хозяйство, приглядывать за моими брюками и все такое прочее… Не подумай, что я какой-нибудь привереда… По утрам кофеек с парой сдобных булочек… На второй завтрак — гуляш с соленой соломкой, ну, а к обеду, ближе к осени, — сливовые кнедли… Господи! Лизинка, что с тобой? Силы небесные!