Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 81)
Однако рассудок и опыт тут же брали верх, и он не мог не видеть всю нелепость своих надежд и несбыточность эйфорических мечтаний.
Порой он втайне даже радовался тому, что Богемская Лиза не приняла предложения стать его экономкой. И уже сгорал от стыда за свои нежные излияния — надо же, как его разобрало, прямо-таки мальчишеский захлеб, трубадурь студенческая. И как он только не покраснел.
«Вместо того чтобы сохранить в чистоте и величии тот образ, на который она чуть не молилась, я сам вывалялся в грязи… Пингвин, говорите? Это бы еще куда ни шло. Лучше быть пингвином, чем свиньей!»
Безотрадная картина хаоса, сотворенного в комнате его собственными руками, повергла Флюгбайля в еще более глубокое уныние.
Однако даже черная меланхолия и жалость к самому себе не могли надолго омрачить его здоровую душу. От покаянных терзаний не осталось и следа, стоило ему только вспомнить, как просияло от его уверений лицо старухи. И тут в сердце восторжествовала невыразимая радость предвкушения прекрасных покойных дней в Карлсбаде, а потом в Писеке.
Прежде чем отправиться в путешествие, он, можно сказать, еще раз примерил все «я», предложенные ему жизнью.
«Педант» — такова была его последняя маска.
Снизу временами доносились гул и яростные вопли, от которых закладывало уши. Казалось, там, у подножия Града, гуляет дикая охота. И снова воцарялась тишина, означавшая откат мятежных толп. Однако весь этот шумовой фон нисколько не интересовал лейб-медика. Он с детства привык презирать, ненавидеть и вместе с тем как бы не замечать чернь во всех ее проявлениях.
— Прежде всего побриться, — сам себе подсказал он. — Остальное пойдет своим чередом. Не отправляться же в путешествие с мужицкой щетиной на лице.
При слове «путешествие» слегка ёкнуло сердце, как будто по нему скользнула чья-то невидимая рука.
В тот же миг в глубине души шевельнулось тревожное предчувствие, что это будет его последним земным странствием. Однако он настолько проникся желанием не спеша и основательно заняться перед отъездом уборкой своей комнаты, что от мимолетной тревоги не осталось и следа.
И весенняя песня души, внушавшая, что в скором времени Вальпургиева ночь жизни отступит перед сиянием дня, была для него истинной усладой. А как радовала смутная, но трепещущая в каждом ударе пульса уверенность: он не оставит в земной жизни ничего, что можно было бы счесть постыдным.
Он вдруг и впрямь осознал свое «превосходительство».
С педантичной тщательностью он побрился и промыл каждую пору, подстриг и отполировал ногти, расправил по складке все брюки и повесил их в шкаф на плечики, а вслед за ними — пиджаки и жилеты; воротнички уложил симметричными кругами и наконец торжественно, как на церемонии поднятия флага, водрузил на место галстуки.
Дорожные резервуары были заполнены водой для умывания, колодки аккуратно втиснуты в сапоги, каучуковая ванна свернулась в плотный рулон.
Пустые чемоданы стройной башенкой прилепились к стене.
С некоторой суровостью, но не держа в сердце зла, лейб-медик захлопнул пасть «желтушной каналье» и стянул ее челюсти стальным ключиком с голубым шнурком, дабы ей неповадно было испытывать терпение хозяина.
Он и раньше не ломал голову над выбором костюма, предназначенного для выезда, не пришлось долго думать и теперь. Рука сама подсказала верное решение, потянувшись к парадному мундиру, который он не надевал уже несколько лет.
Униформа висела в оклеенном обоями стенном шкафу рядом со шпагой, здесь же, на полке, хранилась бархатная треуголка.
Облачался он с церемониальной торжественностью, как бы освящая каждую вещь: черные панталоны с золотыми лампасами, сверкавшие лаком сапоги, сюртук, обшитый золотым позументом, узкое кружевное жабо, заправляемое в вырез жилета. Затем пристегнул шпагу с перламутровой рукояткой и просунул голову в кольцо цепочки, на которой висел черепаховый лорнет.
Ночную рубашку он сложил на постели, затем охлопал и разгладил подушки и одеяло, пока не исчезла последняя складка.
Закончив с гардеробом, он сел за письменный стол и, памятуя просьбу своего друга Эльзенвангера, снабдил пожелтевший конверт необходимой пометкой; затем извлек из выдвижного ящика завещание, составленное еще в стародавние времена по достижении совершеннолетия, и дополнил его следующей записью:
«В случае моей смерти мое состояние в ценных бумагах переходит фройляйн Лизель Кошут, проживающей по адресу: Градчаны, Новый Свет, д. № 7. Буде же она умрет прежде меня — моему слуге господину Ладислаусу Подроузеку, коему в таком случае передается же и прочее мое имущество.
Экономке же завещаю только свои затрапезные брюки, что висят на люстре.
Заботы о моем погребении, согласно высочайшему указу № 13, возлагаются на фонд императорско-королевского двора.
Касательно места погребения никаких особых пожеланий не имею. Если же вышеозначенный фонд соблаговолит ассигновать необходимые средства, я бы просил похоронить меня в Писеке, на городском кладбище. Однако смею настаивать на особом пункте:
Удостоверив запись печатью, господин императорский лейб-медик обратился к томам семейного дневника, чтобы наверстать все, что было упущено за последние дни, по части своего жизнеописания.
При этом он сделал одно-единственное отступление от этикета, коего неукоснительно придерживались предки: под последним росчерком пера, запечатлевшим его имя, он в буквальном смысле подвел черту с помощью линейки.
И в этом был свой резон, поскольку на Пингвине оборвался род Флюгбайлей, и при отсутствии потомков и продолжателей подвести черту пришлось ему самому.
Затем он нетерпеливо натянул белые лайковые перчатки.
И тут он заметил на полу маленький, перевязанный бечевкой сверток.
«Должно быть, Лиза выронила, — подумал Пингвин, — собиралась отдать мне в руки, да, видно, не решилась».
Раскрыв сверток, он увидел носовой платок с вышитыми инициалами «Л. К.» — тот самый, который так отчетливо припомнился ему в «Зеленой лягушке».
Усилием воли он подавил вздымавшее грудь волнение («слезы несовместимы с мундиром») и, однако, почтил платок нежным поцелуем.
Сунув руку с платком в нагрудный карман, он вдруг обнаружил, что забыл запастись своим собственным.
«Милая Лизинка, если бы не твоя чуткость, я бы так и уехал без носового платка!» — растроганно прошептал он.
Его ничуть не удивило, что именно в тот момент, когда он закончил все приготовления, за дверью звякнули ключи и он был освобожден из заточения.
Он знал по опыту: стоит только надеть парадный мундир, как сметаются любые преграды.
С высоко поднятой головой и негнущейся шеей он прошествовал мимо озадаченного Ладислауса и спустился вниз, чеканя шаг по ступеням лестницы.
И как знак незыблемого порядка вещей его ожидали дрожки у внутренних ворот замка.
— Я знаю, — холодно бросил он, когда слуга, захлебываясь от возбуждения, доложил ему о том, что «теперича никакой опасности нет, самое время ехать, все они покуда там, в соборе, коронуют, шельмы, Оттокара III Борживоя, объявили его властелином мира».
Кучер в благоговейном восторге сорвал с головы шляпу, когда в полутемном дворе разглядел высокую стройную фигуру и такое сановитое лицо своего господина, после чего начал суетиться вокруг экипажа.
— Верх не поднимать! — приказал императорский лейб-медик. — Поезжай в Новый Свет.
Лакей и кучер обмерли от страха.
Но ни тот ни другой не осмелились перечить.
— Солдаты идут! Святой Вацлав, помоги нам! — раздался заполошный крик в узком переулке над Оленьим рвом, когда дрожки, влекомые похожей на привидение соловой клячей, обратили в бегство толпу стариков и детей.
Карличек, тряхнув шорами, остановился у дома № 7.
При свете коптящего фонаря лейб-медик увидел сгрудившихся возле лачуги женщин, которые пытались открыть дверь.
Некоторые из них обступили какой-то темный бугорок; стоявшие сзади вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть его.
Когда лейб-медик, выйдя из экипажа, направился к толпе, люди испуганно расступились…
Бездыханное тело Богемской Лизы лежало на носилках, сооруженных из четырех жердей. Ее голову от темени до основания черепа рассекала глубокая рана. Флюгбайль пошатнулся, едва устояв на ногах, и схватился за сердце.
Он слышал, как рядом кто-то вполголоса сказал:
— Она, говорят, преградила им путь у южных ворот, вот ее и убили.
Лейб-медик встал на колени и, приподняв голову покойной, приник долгим взглядом к ее потухшим глазам.
Потом поцеловал холодный лоб, осторожно опустил голову убитой на носилки, поднялся и шагнул к дрожкам.
По толпе пробежала судорога ужаса, женщины молча крестились.
— Куда едем? — едва шевеля губами, робко спросил кучер.
— Прямо! — приказал лейб-медик. — Прямо! Куда глаза глядят!
Переваливаясь с боку на бок, дрожки тащились по затянутым мглой вязким и топким лугам, по свежевспаханным весенним нивам.
Кучер боялся ехать проселочными дорогами, где в любую минуту их могла подстерегать смерть: слишком заметен был расшитый золотом мундир в открытом экипаже.
Карличек то и дело спотыкался, каким-то чудом не ломая ноги. Его приходилось беспрестанно понукать.