Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 108)
И вот той же ночью я приготовился со всей сжигавшей меня кипучей страстью воздать Елизавете, расквитаться с нею, следуя советам и наущениям призрака, Бартлета Грина.
Не смею описать здесь все обряды, исполненные мной ради того, чтобы возыметь всю полноту власти над душою и телом Елизаветы. Бартлет поддерживал во мне силы, а меня от ужаса бросало то в жар, то в холод, сознание заволакивал густой туман, сердце, казалось, вот-вот остановится, и я едва не падал без чувств. Скажу лишь одно: существуют чудовища, облик коих столь страшен, что при виде их кровь стынет в жилах; однако поймет ли кто другую мысль: стократ ужаснее их незримая близость! Она не только терзает запредельным страхом, но и мучит тебя сознанием собственной беззащитной слепоты.
Наконец я успешно сотворил последние заклятия… происходило это не дома, а под открытым небом, я был наг и страдал от ночного холода, совершая необходимые действия при свете убывающей луны. Но вот я поднял магический кристалл к струящемуся лунному сиянию и на протяжении времени, за какое можно трижды прочесть „Отче наш…“, вглядывался в блестящие черные грани, со всем доступным мне усердием сосредоточив свою волю и душевные силы. И тогда Бартлет исчез, а явилась королева Елизавета, легкой упругой поступью она удивительно быстро шла ко мне по садовой лужайке, глаза ее были закрыты. Я тотчас разглядел, что состояние, в коем она пребывала, не было ни бодрствованием, ни обычным сном. Более всего фигура эта походила на призрак. Никогда не забыть мне бури, разразившейся в тот миг в моей груди. Я не слышал стука сердца — неистовый бессловесный вопль рвался из самой глубины моего естества, и ему как бы из дальней дали, но вместе с тем во мне самом отозвалось эхо невнятной и жуткой разноголосицы, повергшей меня в такой ужас, что волосы зашевелились на голове. Но, исполняя заранее данное повеление Бартлета, я собрался с духом и, взяв Елизавету за руку, повел в опочивальню. Рука поначалу была холодной, однако постепенно согрелась, как и все тело Елизаветы под моими ласками, словно вспыхнувший от моего жара летучий огонь охватил ее кровь. Нежностью я наконец выманил благосклонную улыбку, сменившую холод и неприступность, я увидел в том знак молчаливого согласия и свидетельство истинной страсти ее души. Посему я не стал медлить и, сгорая от любовного вожделения, с ликующим торжеством заключил ее в объятия, коим отдал все силы моей души.
Так я силой взял ту, что была мне назначена судьбой…»
Дальше в записках Джона Ди шли страницы, испещренные диковинными знаками, расположенными без всякого порядка; было бы совершенно невозможно воспроизвести все эти странные, разбросанные по листкам рисунки и символы, какие-то вычисления, наверное каббалистические[116] — я разглядел не только цифры, но и буквы. Однако я не сказал бы, что передо мной зашифрованный текст, в значках и символах отсутствовала система, но в то же время они не походили на совершенно лишенные смысла росчерки, вроде пробы пера, и едва ли Джон Ди в этой тетради просто нарисовал что-то рассеянно или в задумчивости. По-моему, эти знаки, оставшиеся для меня тайной за семью печатями, как-то связаны с магическими ритуалами, которые мой предок совершил, чтобы завладеть Елизаветой. Чем-то страшным дышат эти листки, словно источая коварный неуловимый яд, и я уже отравлен, уже не могу смотреть на загадочные символы и знаки. Явственно чувствую: на этих страницах затаилось безумие, иссохшее, древнее, как мертвая пыльца растений, сплющенных в папке гербария, оно проснулось, оно струится подобно мощному флюиду и вот-вот доберется до моей головы. Безумие, своими непостижимыми письменами заполнившее страницы «Ретроспекции», — следующие далее разборчивые строки, написанные торопливой и, как видно, дрожащей после душевных переживаний рукой, подтвердили мою догадку. Я сказал бы, что слог Джона Ди стал похож на хрип и стоны человека, который чудом избежал смерти от удушья.
Прежде чем перейти к дальнейшему изложению воспоминаний моего предка, напишу здесь кое-что о себе, это необходимо: я хочу быть в полной уверенности, что нахожусь в здравом уме и твердой памяти.
Первое. С самого начала я почувствовал, что, занимаясь посмертным архивом, доставшимся мне в наследство от покойного кузена Роджера, должен следить за собой. Благодаря самоконтролю от меня не ускользнуло, что я все меньше понимаю, кто я такой! Иногда я как бы перестаю существовать и читаю все словно чужими глазами. Обратив на это внимание и поразмыслив, я заметил странную вещь: кажется, будто не мой мозг работает, а мысли рождает «нечто», находящееся вдали от меня самого, сидящего над рукописями. Но я контролирую себя, и мне удается избавиться от странного чувства — неудержимого головокружения, не физического — «духовного» головокружения!
Во-вторых, специально отмечу: Джон Ди действительно скрывался в Шотландии после заключения в Тауэре, он действительно нашел приют в окрестностях Сидлоухиллз. Замечу также, что Джон Ди, как и я, обратив внимание на личинку стрекозы, чувствовал в точности то же, что и я во время моей прогулки в горы; она навела его на те же мысли, он даже описал все буквально теми же словами, которые и мне пришли в голову… Что переходит к нам от предков? Не только кровь? Мы наследуем их душевные переживания?! Разумеется, проще простого объяснить все «случайностью». Конечно, конечно, но чувство подсказывает — не случайно все это, как раз «неслучайно». Но что я при этом чувствую… Пока еще не знаю — что… Итак, нужен самоконтроль.
«Елизавета приходила еще несколько раз, однако осмелюсь ли утверждать ныне, спустя столь многие годы, что то была воистину она? Не привидение ли являлось?.. Ведь она жадно впивалась в меня, как… как вампир. Кто же все-таки, не Елизавета? Жутко мне… Кто? Черная Исаида? Суккуб[117]?..
Нет, нет у моей Елизаветы ничего общего с Черной Исаидой, ни единой черточки! А со мной?..
И все-таки Елизавета ожила, о да, то была она сама! Ласки, которые я расточал демоническому существу — если то было оно, — в силу непостижимого магического превращения ублажали подлинную, живую Елизавету… И не Черная Исаида, а Елизавета, сама Елизавета была той, кого увидел я в ночь ущербной луны в темном парке, она шла ко мне, она!
Тогда, в ночь черного искушения, я лишился бесценного наследного дара, моего талисмана, кинжала, сделанного из острия копья, некогда принадлежавшего славному предку, Хьюэллу Дату. Верно, я потерял его в парке, выронив в траву, когда совершал магическое действо, теперь мне смутно вспоминается, что при появлении призрачной Елизаветы я сжал талисман в кулаке, — так повелел Бартлет Грин, — в правой, протянутой к ней руке. Но потом кинжала уже не было!.. Стало быть, отдал талисман в уплату Исаиде, и она, Черная богиня, не осталась в долгу…
Нынче, кажется, понял: Исаида — это женская сущность всякой женщины!.. Исаида — исток всех метаморфоз женской сущности!
После той ночи я решительно перестал понимать хоть что-то в натуре Елизаветы. Она стала чужой и далекой, но в то же время близкой, как никогда. Близкой, и это самое непостижимое, что может измыслить пытка одиночеством! Совсем близкой, ближе не бывает, — но не моей… это страшнее смерти…
Ее величество Елизавета держалась со мной милостиво. Холодный ее взор жег мне сердце. Королева была далека, как Сириус в небесной вышине. Приблизившись, я всякий раз ощущал: от нее веет поистине леденящим и… призрачным холодом. Она часто призывала меня в Виндзор. Когда же я представал пред ней, разговор касался пустяков. Ей приятно было снова и снова казнить меня презрением. О, сколь ужасно было мертвое молчание ее души!..
Однажды она каталась верхом и проезжала через Мортлейк. Когда я вышел за ворота и приветствовал ее, плетью хлестнула по стволу липы, возле которой я стоял. И липа вскоре пожелтела, ветви начали сохнуть…
А как-то раз я повстречал ее величество на болотах близ Виндзорского замка, во время королевской соколиной охоты на цапель. За мной бежал мой верный бульдог. Елизавета сделала знак подойти. Благосклонно ответив на мои приветствия, она погладила собаку. Ночью бульдог издох…
Липа все сохла, причем не с верхушки, что было бы неудивительно, а от ствола. Больно было смотреть, как гибнет прекрасное дерево, я велел его срубить…
После того осенью и зимой я королевы не видел. Ни единого приглашения, ни единого знака внимания… Лейстер меня сторонился.
С Эллинор было холодно и одиноко, ведь она с первого дня замужества ненавидела меня.
И я с великим усердием углубился в геометрию Евклида, гения математики, не постигшего, однако, того, что мир наш не сводится к трем измерениям: длине, ширине и высоте. О, я давно уже бьюсь над теорией четвертого измерения! Не может быть, что чувственное восприятие есть предел познания мира и тем паче — нашей собственной натуры.
Ясные зимние ночи давали прекрасную возможность наблюдать звездное небо. Постепенно душа моя стала твердой и незыблемой, подобно Полярной звезде в необъятных просторах космоса. Я взялся за написание трактата „De stella admiranda In Cassiopeia“[«Об удивительной звезде в созвездии Кассиопея»