Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 110)
В прошлом году королева снизошла принять мое последнее письмо с напоминанием, которое я буквально заставил себя написать. Завершив работу над моими крайне трудно осуществимыми, однако окончательно выверенными и тщательно разработанными планами, я посвятил Елизавете „Tabula geografica Americae“[«Географическое описание Америки»
Есть, впрочем, обстоятельство, благодаря коему крепнет моя невозмутимость и я могу без трепета дожидаться решения Королевского совета. Долгие годы испытаний привели к тому, что в моей душе зародилось сомнение: действительно ли земная Гренландия — цель моих трудов, истинный объект предреченного завоевания? С недавнего времени появилась причина усомниться в правильности моего истолкования слов, услышанных из зеркала. И есть основания не доверять сатанинскому исчадию, Бартлету Грину, пусть даже не раз подтверждались его сверхъестественные способности и дар ясновидения! Дьявольская его сущность заключается в том, что говорит он правду, однако так, что понимаешь ее ложно… Сей мир — еще далеко не весь мир, — такой урок получил я от Бартлета Грина, казненного и явившегося стою света. У нашего мира имеется оборотная сторона и множество измерений, которые не познаваемы нашими телесными ощущениями и не исчерпываются нашим пониманием пространства. Но это означает, что у Гренландии так же, как у меня, есть зеркальный двойник там, по ту сторону нашего мира. Грен-ландия! Ведь это означает „Зеленая земля“! Стало быть, мои Гренландия и Америка лежат по ту сторону нашего мира? Вот чем наполнены мои мысли, с тех пор как я узнал… нездешнее. И настойчивые уверения Бартлета, мол, только здесь, только в земном мире следует искать смысл бытия и нигде больше он не существует, служат мне теперь предостережением, указывая, что догадка моя правильна, но никак не являясь доводом в пользу заключений ума. Ибо я научился с крайней недоверчивостью относиться к своему разуму, с подозрительностью, словно речь шла о Бартлете Грине. Бартлет не друг мне, как бы он ни прикидывался спасителем и добрым помощником. Быть может, тогда в Тауэре он спас жизнь моему телу лишь ради того, чтобы погубить душу! Бартлет показал свое истинное лицо, когда подсудобил мне дьяволицу, облекшуюся астральным телом Елизаветы, чтобы залучить в свои сети. Но ныне я услыхал голос в душе, и вся моя прежняя жизнь предстала как жизнь другого, постороннего человека, я словно вижу ее в зеленом зеркале, и голос этот, в душе моей раздавшийся, велит навеки забыть двойника, однажды явившегося мне в зеркале, чьи предсказания перевернули всю мою жизнь. Я стал совершенно не тем, кем был, от прежнего Джона Ди остался мертвый, пустой кокон, прилепившийся к древу жизни.
Я уже не марионетка, послушная приказаниям, исходившим из зеркала, я свободен!
Свободен — впереди метаморфоза, взлет, королевство, „Королева“ и „Корона“!»
Так заканчивалась эта удивительная «Ретроспекция», охватившая события жизни Джона Ди после освобождения из Тауэра и до 1581 года, то есть за двадцать восемь лет. В 1581 году их автору было пятьдесят семь, иначе говоря, он достиг возраста, когда люди заурядные подумывают о покое и подведении итогов, когда жизнь начинает клониться к закату.
Удивительная судьба моего предка глубоко взволновала меня, породив в душе непонятную тревогу и странное, более живое, чем обычное человеческое участие. Сопереживание так сильно, что у меня появилась смутная, едва внятная догадка: как раз теперь в судьбе Джона Ди разразятся подлинные бури, жестокие грозовые шквалы, титанические сражения, и мощь их будет расти, сила крепнуть, небывалая, страшная сила… Господи, да что со мной? Почему мне так страшно? Откуда этот внезапный ужас? Кем написаны эти строки, мной? Я стал Джоном Ди? Чей это почерк? Мой? Не его? Не Джона Ди?.. А там… Боже мой, кто это? Призрак? Здесь, у моего стола!
Как я устал! Всю ночь не сомкнул глаз, взбудораженный тем, что пережил, до самого утра я отчаянно боролся, стараясь сохранить здравый рассудок. Теперь все позади, вокруг тихо и ясно, словно после неистовой грозы, которая уже умчалась, низвергнув на землю громы небесные, но принесла и благословенную свежесть.
Безумную ночь сменило утро нового дня, я несколько успокоился и могу, пусть очень поверхностно, описать то, что случилось вчера.
Я закончил переписывать тетрадь, в которой Джон Ди дал «Ретроспекцию» своей жизни, около семи часов вечера. Затем я сделал небольшое отступление, написав о себе, и, перечитывая эти строки, осознал, что события удивительной жизни моего предка захватили и взволновали меня сильнее, чем можно было бы ожидать от равнодушного читателя и исследователя старинных архивов и семейных бумаг. Будь я неуемным фантазером, сказал бы, что Джон Ди, чья кровь течет в моих жилах, воскрес из мертвых. Из мертвых? Но разве он мертв, если его кровь унаследована потомком, живым человеком?.. Нет, я не пытаюсь найти какие-то объяснения своей странной, чрезмерной причастности к судьбе Джона Ди. Ясно одно: его судьба попросту завладела мной.
Завладела настолько, что каким-то невероятным образом в моей собственной памяти стали всплывать все описанные Джоном Ди события. Даже тихая жизнь в Мортлейке, куда обманутый в своих надеждах ученый удалился с женой и маленьким сыном, была мне словно бы знакома, я как бы сам жил там: пусть в действительности я никогда не видел Мортлейка, родового замка, комнат с их обстановкой и утварью, — все, что когда-то воспринимал и чувствовал Джон Ди, я словно проникся его чувствами и ощущениями. Но мало того, со мной творятся совершенно необычайные вещи, я постепенно начинаю предвидеть, предугадывать грозную и страшную судьбу моего несчастного предка, искавшего приключений не столько в реальной жизни, сколько в мире своей души; меня гнетут тяжкие, мрачные предчувствия, словно речь идет о моей собственной судьбе, неотвратимой, раз и навсегда предопределенной, и видения моего грядущего застилают мой мысленный взор черной грозовой тучей.
Из осторожности воздержусь от дальнейшего описания своих переживаний, я чувствую, что мысли и слова вот-вот начнут путаться. А этого я боюсь.
Итак, по возможности бесстрастно расскажу о невыразимо страшном событии, которое я пережил вчера.
Когда я переписывал последние строки «Ретроспекции», мне явственно представилось будущее Джона Ди, начиная с того момента, которым завершались его записки. Картина была живой и яркой, как мое собственное воспоминание о чем-то, пережитом мной вместе с Джоном Ди. Да нет же, почему «вместе»! Я видел все его глазами, я сам стал Джоном Ди, хотя знаю о нем лишь то, что до сегодняшнего дня прочитал в его записках и дневниках, — вот они лежат на столе, переписанные моей рукой, подумал я и в тот же миг в ужасе осознал: Джон Ди — это я!.. Странное, неопределенное ощущение в затылке, там словно выступило другое лицо, второй лик Януса… Бафомета! Я оцепенел, настороженно улавливая происходившие во мне перемены, не в силах шевельнуться, будто скованный ледяным холодом, омертвевший, а передо мной разыгрывался спектакль, в котором дальнейшая судьба Джона Ди предстала в виде картин и сцен.
Между окном и письменным столом, прямо передо мной, вырос, словно вдруг явился из воздуха, кто же?..Бартлет Грин! Он — распахнутая на голой груди кожаная куртка, широченные плечи мясника, мощная шея, тяжелая голова со всклокоченными огненно-рыжими волосами, а на лице, пугающе близком, расплылась фамильярная ухмылка…
Я невольно протер глаза, потом, немного оправившись от испуга, еще протер и постарался мыслить трезво, не поддаваясь обману чувств. Но фигура передо мной не исчезла, никаких сомнений: это был Бартлет Грин, он самый!
Вот тут-то и началось самое странное: я был другим, и я был самим собой, я в одно время был и здесь и там, на своем месте и где-то далеко, за пределами бытия, вне своего существа… Я был «я», но и «не я», а другой… я стал Джоном Ди, каким он сам себя знал и помнил, и одновременно Джоном Ди, который существовал в моем живом сознании. Что-то сместилось, а каким образом… выразить это словами не берусь. Да, пожалуй, произошло именно смещение: пространство и время как бы сдвинулись, так бывает, если смотреть, надавив пальцем на глазное яблоко — видишь предмет смещенным, вроде он настоящий, но в то же время что-то искажено, и непонятно, какой глаз дает истинно верную картину. Но дело не ограничилось зрением — «сместились» все звуки, которые я слышал: насмешливые речи Бартлета Грина раздались совсем близко, в моем кабинете, и в то же время донеслись из глубины веков!