Густав Богуславский – 100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича (страница 12)
Немедленно в Петербург… На следующий день в столице было объявлено о Ништадтском мире и состоялся благодарственный молебен, а с 11 по 17 и с 21 по 26 сентября, две полные недели, в столице происходили нескончаемые маскарады. Петербург торжествовал.
В начале октября Пётр постоянно перемещается: Кронштадт, Петергоф, снова Кронштадт; 2 октября – традиционная, ежегодная в этот день поездка в Шлиссельбург – там отмечается годовщина взятия крепости, а в Петербурге в этот день «для воспоминанья Шлюссельбургского» был дан салют из 21 орудия. Потом царь снова на два дня едет в Кронштадт.
Мы так подробно рассказываем об этом потому, что именно в эти дни произошли в столице события важнейшие.
Отдел редкой книги Российской Национальной библиотеки. За окном садик с памятником Екатерине II. За моей спиной – дверь в знаменитый «кабинет Фауста» – одно из богатейших в мире хранилищ первопечатных книг. В каких-нибудь пятнадцати шагах от стола, за которым я сижу, – огромные шкафы, в которых хранится вся библиотека Вольтера (о ней подробный рассказ впереди). А на моем столе – тонкая книга в переплете с золотым тиснением на корешке и небольшая папка темно-вишневого цвета. А в них – единственные дошедшие до нас экземпляры двух замечательных документов, связанных с торжественными празднованием Ништадтского мира в Петербурге 22 октября 1721 года: «Реляция (как о военной победе), что прежде и при отправлении… торжества о заключении с короною шведскою вечного мира чинилось» и текст речи, которую от имени Сената во время этого торжества произнес в Троицкой церкви 60-летний канцлер граф Гавриил Головкин.
В «Реляции» рассказывается, что незадолго до торжественного празднования Ништадтского мира к Петру явились несколько сенаторов и высокопоставленных духовных лиц с просьбой о принятии царем титула Императора и Отца Отечества. И «Его Величество по своей обыкновенной… умеренности того принять долго отказывался и многими явленными резонами от того уклоняться изволил. Но по долгом оных господ сенаторов прошении и предложенным представлениям последи (наконец) склонился».
В один из следующих дней царь, будучи в Сенате, высказал пожелание в честь и память «надежного мира… милосердие к народу своему сказать и Генеральное прощение и отпущение вин во всем своем Государстве (в документе это слово везде написано с заглавной буквы!) явить». Провозглашалась небывалая в истории России амнистия – всем, виновным в «тяжких и других преступлениях», заключенным в тюрьмах, должникам и недоимщикам, «которые по нужде до того времени за скудостию заплатить не могли», и тем арестантам, которые отбывали наказание на галерах и в тюрьмах, которые «против Его Величества собственной высокой особы совершили преступление за то в вечную галерную работу осуждены».
Сенат принял по этому поводу соответствующий указ, а 20 октября Меншиков был отправлен к царю с официальной миссией: «Имянем всего народа Российского просить его о принятии титула Отца Отечества, Императора Петра Великого» – «за отеческое попечение и старание, которое он к благополучию Государства… и особливо во время пришедшия швецкия войны явить и изволил и Всероссийское Государство в такое сильное и доброе состояние и народ свой в такую славу… чрез единое свое руковождение привел»… В письме, обращенном к Петру, сенаторы просили «им позволить в церкве при отправлении торжества чрез сочиненную о том речь… принесть».
Эту речь «именем Сената и всего народа» и произнес канцлер Головкин в Троицкой церкви в день торжества.
Торжество началось литургией в храме, вокруг которого на Троицкой площади стояли не только 27 полков в строю, но и тысячные толпы жителей столицы. Небывалая гордая торжественность царила в настроении всех присутствующих, всего Петербурга. На Неве стояли 125 галер.
После литургии был зачитан текст мирного договора, потом архиепископ Феофан Прокопович с церковной кафедры произнес «поучение», в котором прославлял величие и заслуги Петра и утверждал, что царю предлагаемый ему титул «имети подобает». Затем весь состав Сената «приступил к Его Величеству» – и тут Головкин произнес заготовленную речь.
Она коротка, произнесение ее не заняло и пяти минут. Речь заканчивалась троекратным «виват», которое не только провозгласил оратор и все сенаторы, но было подхвачено «от всего народа, как внутрь, так и вне церкви великим и радостным воплем… и при том трубным гласом, литаврами и барабанным боем украшены, а потом пушечную стрельбою с обеих крепостей».
Этот момент и следует, вероятно, считать кульминацией всего торжества – он был моментом рождения нового государства – Российской империи.
Пётр ответил краткой речью, главная мысль которой вынесена в эпиграф этого очерка. Еще он говорил о том, что военные победы и заключение мира – свидетельство Божьего расположения к России, но что, однако, благодаря за это Бога, «надеясь на мир, не надлежит ослабевать в воинском деле, дабы с нами не так сталось, как с монархиею греческою»…
Сенаторы «с поклонами» благодарили царя, затем был отслужен благодарственный молебен, по окончании которого дан салют из всех крепостных и корабельных пушек и из тысяч мушкетов стоявших в строю солдат. Третий грандиозный залп прозвучал в момент выхода Петра и сопровождающих его из церкви на площадь. Здесь царя и царицу поздравляли высокие особы и присутствовавшие на торжестве иностранные послы: французский, цесарский, прусский, польский, датский, мекленбургский и «страны Господ штатов соединенных Нидерландов».
Затем все двинулись к Сенатским палатам, с крыльца которых было объявлено о повышении в чинах офицеров армии и флота, и о награждении Якова Брюса, Андрея Остермана; тут же был оглашен указ об амнистии.
А потом – торжественный обед и бал; на обеде присутствовали тысячи персон – представьте размер палат в тогдашнем старом мазанковом доме Сената на Троицкой площади.
В 9 часов вечера начались небывалый фейерверк и народное гуляние. Царь «сам ту огненную потеху управлял». В центре продолжавшегося два часа фейерверка были созданный огнями торжественный «храм Янусов», венки, щиты, огненные колеса и фонтаны, «потешные ядра и верховные ракеты», различные фигуры на воде и водные ракеты. На одном из щитов был изображен плывущий по морю корабль и надпись: «Конец дело венчает», а рядом сияли белым огнем две пирамиды и «казалось якобы Алмазы Брулианты были»…
Во время этого торжества прозвучала тысяча выстрелов из пушек и ручного оружия. «Такой огонь сочинило, что казалось, якобы залы Санктъ Петербурга и река Нева, которая галерами наполнена была, загорелися…»
Вдруг забили на освещенной фейерверком Троицкой площади «два фонтана: из одной белое, а из другой красное вино испущали, и оное, також и целой жареной и многими птицами наполненной бык, поставленный на полку на шести степенях (ступенях), народу на употребление отданы».
А бал в Сенате продолжался до 3 часов утра – «и тогда все веселы и с великим довольствием… разъехались». Но балы и маскарады с участием тысяч людей продолжались еще несколько дней.
Это было самое великое торжество, пережитое Петербургом в XVIII веке. Им открывается новый, двухвековой период российской истории, именуемый «петербургским».
К политесу и парадизу
Почтовый двор
Почта – весьма странное учреждение. С одной стороны, она является одной из самых востребованных и наиболее часто посещаемых нами государственных служб, снабжает нас информацией (нередко, впрочем, бесполезной, никчемной, а часто и очень печальной), приносит нам различные известия (как давно ожидаемые, так и совсем неожиданные). Она, как традиционная, письменная, так и самая современная, оснащенная умопомрачительно сложным техническим инструментарием (при этом остается связью, коммуникацией, т. е. почтой в собственном значении этого слова), является главным средством общения, диалога между странами и народами, между государством и его гражданами – теми, кого мы с недавних пор привыкли называть неуклюжим понятием «юридические и физические лица». Быть может, это ее важнейшая функция – связь между людьми, помощь им в обмене радостями и горестями, впечатлениями и размышлениями, переживаниями и сомнениями…
И никакие технические новинки никогда не избавят ни государства, ни людей от необходимости всецело владеть тем арсеналом средств общения, который с древнейших времен представляет только почта – любой ее вид: голубиная, звуковая, узелковая, клинописная, ямская, железнодорожная, авиационная, электронная, на собачьих упряжках и на велосипедах. Ведь единственным конкурентом почты, перед которым она пасует, является непосредственное общение людей – лицом к лицу, «глаза в глаза»…
Но о почте как таковой, о ее огромной роли в нашей повседневной жизни, официальной и частной, мы почти никогда не задумываемся, если не считать, разумеется, наших жалоб на работу самой почты, на неаккуратность этой сложнейшей разветвленной и, в общем-то, четко организованной государственной (непременно, только государственной) службы.
Впрочем, поводы для таких жалоб, для недовольства работой почти были не всегда. Например, сто лет назад почтовая служба в крупных городах России неукоснительно соблюдала правило доставки городской корреспонденции, опущенной в ящики до полудня, в течение того же дня. И хочется надеяться, что наша нынешняя «Почта России» когда-нибудь достигнет показателей столетней давности…