Гурнутин Владимир – Колыбель для неведимки. Часть 4. Кульминация (страница 2)

Глава 23. Вера: вдова

1.

После похоронки Вера не выходила из дома три недели. Мать приносила еду, ставила на стол, уходила. Не уговаривала, не утешала — просто делала своё дело. Один раз сказала: «Слёзы делу не помогут», — и больше не возвращалась к этой теме. Вера лежала на кровати, отвернувшись к стене, и смотрела на трещину в штукатурке. Трещина была похожа на дорогу — ту самую, по которой ушёл Сергей. Она вела от угла к окну и исчезала в тени. Иногда Вере казалось, что трещина шевелится. Иногда — что она смеётся. На четвёртую неделю Вера встала. Не потому что стало легче, а потому что закончились сигареты. Она курила с шестнадцати лет, тайком от матери, а теперь курила открыто — одну за другой, до горечи во рту. Сигареты кончились, и нужно было идти в магазин. Она оделась, вышла на крыльцо — и зажмурилась. Солнце ударило в глаза, яркое, майское, равнодушное. Мир не заметил её горя. Птицы пели. Соседка развешивала бельё. Гдето играла гармошка — и Вера вздрогнула, но заставила себя не заплакать. Она пошла в магазин. Купила сигареты. Вернулась. Села на крыльцо и закурила, глядя на дорогу. По дороге шёл мужчина. Он был немолод — лет сорока, в выцветшей гимнастёрке без погон, с тощим вещмешком за плечами. Шёл медленно, прихрамывал. Когда поравнялся с калиткой, остановился. — Закурить не найдётся? Вера молча протянула пачку. Он взял сигарету, прикурил от её огонька. Руки у него были большие, рабочие, с въевшейся в трещины металлической пылью. — Спасибо, — сказал он. — Я Владимир. А тебя как звать? — Вера. — Красивое имя. Вера — значит вера. Во что ты веришь? Она чуть не засмеялась. Те же слова. Тот же вопрос. Сергей спрашивал так же — тысячу лет назад, у реки. — Ни во что, — ответила она. — Это неправильно, — Владимир затянулся, выпустил дым. — Надо во чтото верить. Хотя бы в то, что завтра будет лучше, чем вчера. — Завтра не будет лучше, — сказала Вера. — Завтра будет так же. Только без него. Владимир помолчал. Потом сказал: — Я тоже потерял. Жену. В сорок втором, под бомбёжкой. Детей не было, не успели. Я после госпиталя шёл домой, а дома нет. Только воронка. Так что я понимаю. Вера подняла на него глаза. Он смотрел на неё не с жалостью, не с любопытством — с пониманием. Так смотрят люди, которые сами прошли через ад и знают, что слова не помогают. — Хотите чаю? — спросила она. — Хочу. Так Владимир остался.

2.

Они поженились через полгода. Без фанфар, без белого платья, без гостей. Просто сходили в сельсовет, расписались, вернулись домой. Мать Веры к тому времени уже умерла — тихо, во сне, будто просто выключилась, как лампочка. Вере достался дом. Владимиру — жена. Он был хорошим человеком. Спокойным, работящим, непьющим. Устроился на железную дорогу — не машинистом, как Верин отец, а слесарем в депо. Руки у него были золотые: мог починить всё, от часов до трактора. Соседи его уважали, Вера — ценила. Но не любила. Она пыталась. Честно пыталась. Готовила ему обеды, стирала рубашки, стелила постель. Обнимала, когда он приходил с работы уставший. Говорила «люблю» — но внутри было пусто. Там, где раньше жил Сергей, осталась воронка. Такая же, как на месте дома Владимира. И заполнить её было нечем. Владимир чувствовал это. Не говорил — но чувствовал. Иногда смотрел на неё долгим взглядом, будто спрашивал: «Ты со мной? Ты правда со мной?» И Вера отводила глаза. Первые годы прошли сносно. Она забеременела — и это стало спасением. Ребёнок. Смысл. То, ради чего стоит жить. Мать была права. Елена родилась в марте 1947го — крикливая, требовательная, с тёмными глазами Веры и упрямым лбом Владимира. Вера взяла её на руки и впервые за долгое время заплакала. Не от боли, не от горя — от облегчения. У неё появился ктото, кто не уйдёт. Кто будет с ней всегда. Кого она будет держать — крепко, очень крепко, — и никто не отнимет. — Тише, тише, маленькая, — шептала она. — Мама здесь. Мама никуда не уйдёт. Владимир стоял в дверях роддома, мял в руках кепку и улыбался. Он был счастлив. Он думал, что теперь всё наладится. Что Вера оттает. Что ребёнок заполнит ту пустоту, которую он не мог заполнить. Он ошибался.

3.

Сначала всё было хорошо. Вера нянчилась с Леной, как с фарфоровой куклой. Пеленала, кормила, купала, пела колыбельные. Ночами не спала — сидела над кроваткой, смотрела, как дочь дышит. Ей казалось: стоит отвернуться — и ребёнок исчезнет. Как Сергей. Как отец. Как все. Владимир посмеивался: — Ты её задушишь своей заботой. Дай ребёнку вздохнуть. — Я не задушу, — отвечала Вера. — Я защищаю. — От чего? — От всего. Она действительно защищала. От сквозняков. От микробов. От соседских детей, которые могли принести заразу. От улицы, где можно было упасть и разбить коленку. От мира, который был жесток, опасен и отнимал тех, кого она любила. Когда Лене исполнилось два года, Вера перестала отпускать её гулять одну. В четыре — запретила играть с соседскими детьми. В пять — не пустила в школу, сказала: «Рано, пусть ещё год дома побудет». Владимир хмурился. — Ты делаешь из неё затворницу. Ей нужно общаться со сверстниками. — Ей нужно быть в безопасности, — отрезала Вера. — Она в безопасности. Здесь нет войны. Нет бомбёжек. Нет голода. Что ты её запираешь? — Я не запираю. Я оберегаю. Но она запирала. Пока не буквально — но уже тогда начала. Сначала — запретами. Потом — контролем. Потом — молчанием, тем самым, материнским, которое давило хуже крика. В 1952м родился Игнат. Беременность была тяжёлой. Вера лежала на сохранении, почти не вставала. Владимир работал на две ставки, чтобы прокормить семью. Лена была предоставлена сама себе — и, к удивлению обоих, расцвела. Оказалось, без маминого контроля ей легче дышалось. Она играла во дворе, бегала к соседям, научилась читать — сама, по вывескам. Когда Вера вернулась из роддома с Игнатом на руках, она увидела, что дочь отдалилась. Лена смотрела на мать с опаской — не с любовью, а именно с опаской, как смотрят на человека, который может ударить. — Ты меня больше не любишь? — спросила Вера. — Люблю, — ответила Лена. Но в голосе не было тепла. И Вера поняла: она теряет дочь. Лена уходит — не физически, но эмоционально. Она уже не та крошечная девочка, которая полностью зависела от матери. У неё появляется своя жизнь. Свои мысли. Свои желания. «Все уходят. Мужчины уходят. Дети уходят. Никого нельзя удержать». Но Игната она удержит. Он — последний. Он — её второй шанс. Она не повторит ошибок, которые допустила с Леной. Она будет держать его крепче. Сильнее. Надёжнее. Так, чтобы не ушёл.

4.

Владимир ушёл в 1953м. Не на войну. Не к другой женщине. Просто ушёл — собрал вещи, пока Вера была на рынке, и оставил записку на столе: «Вера, прости. Я больше не могу. Ты не любишь меня — ты контролируешь. Ты проверяешь мои карманы, читаешь мои письма, не отпускаешь к друзьям. Я не муж, я пленник. Детей жалко, но я не могу оставаться в тюрьме даже ради них. Не ищи меня. Владимир». Вера прочитала записку три раза. Потом села на табуретку и долго сидела, глядя в одну точку. Лена играла на полу с куклой. Игнат спал в люльке. — Мама, папа ушёл? — спросила Лена. — Ушёл, — ответила Вера. — Он вернётся? — Нет. Мужчины не возвращаются. Лена ничего не сказала. Но запомнила. Она вообще многое запоминала — так же, как Вера в детстве. Вера не плакала. Она уже не умела плакать — разучилась после похоронки. Она просто сидела и думала.

5.

После ухода Владимира Вера изменилась. Она стала жёстче. Подозрительнее. Окончательно перестала доверять людям. Если даже муж, который клялся в любви, ушёл — чего ждать от остальных? Мир был враждебен. Мир был опасен. Единственный способ выжить — запереться от него. Запереться самой и запереть тех, кто дорог. Соседи начали сторониться. Раньше заходили на чай, спрашивали совета, приносили гостинцы. Теперь обходили дом стороной. Вера перестала здороваться, перестала выходить на общие собрания, перестала пускать коголибо во двор. Поставила новый забор — высокий, глухой, без щелей. Повесила замок на калитку. — Зачем ты это делаешь? — спрашивала Лена, которой было уже семь. — К нам никто не ходит. — И хорошо, — отвечала Вера. — Никто не ходит — никто не сделает больно. — Но мне скучно. Я хочу играть с девочками. — Играй с братом. — Он маленький. Он не умеет играть. — Научи. Лена вздыхала, но не спорила. Она научилась не спорить с матерью — это было бесполезно. Если Вера чтото решила, переубедить её мог только танк. А танка у Лены не было. Она росла тихой, замкнутой девочкой. В школе её считали странной — она не участвовала в играх на переменах, не ходила в гости, не приглашала к себе. Учителя жалели её, но сделать ничего не могли. Вера приходила на собрания и говорила: «Я сама знаю, как воспитывать дочь. Не лезьте». Игнат рос под круглосуточным надзором. Вера не спускала с него глаз. Когда он научился ходить, она шла за ним по пятам, поправляла, одёргивала, не давала упасть. Когда он научился говорить, она слушала каждое слово, искала в нём опасность. — Я хочу гулять, — говорил Игнат. — Нельзя. Там холодно, — отвечала Вера. — Я хочу к речке. — Нельзя. Там можно утонуть. — Я хочу к папе. — У тебя нет папы. Забудь. Игнат забывал. Он вообще был послушным мальчиком — тихим, покладистым. Лена пошла в Веру характером: упрямая, скрытная, умеющая держать лицо. А Игнат был в отца — в того Владимира, который умел чинить всё на свете, но не умел отстаивать себя. Он не спорил. Не бунтовал. Просто делал, что говорят. Вера принимала это за любовь. Ей казалось: если ребёнок слушается, значит, он любит. Если не перечит — значит, ему хорошо. Она не понимала, что послушание и страх часто ходят рука об руку.