Гурав Моханти – Танец теней (страница 16)

Даже обладание древней реликвией – Ключом Ракшаса, оценить который у ювелиров она поручила Амале, – не принесло ей особого удовлетворения. Те сказали, что это древний, но вполне обычный ключ. Можно было, конечно, продать сапфир, вделанный в этот артефакт, и купить лошадь, но сбежать Мати вряд ли бы удалось.

Устав от ходьбы, Мати остановилась у прилавка, где торговали манго, и встала в очередь, собираясь купить одно. Тошнота уменьшилась, и она вновь почувствовала прилив аппетита. Или, возможно, она проголодалась после очередной попытки убийства. Как бы то ни было, сейчас она с нетерпением ждала, когда продавец перестанет спорить с бедолагой, требующим скидки, и наконец продаст несколько долбаных ломтиков и ей. Тем временем двое солдат Багряной гвардии приблизились к ней сзади, и Мати навострила уши, надеясь узнать их намерения, – а они просто обсуждали манго! Они не следили за ней! Мати снова вздохнула, на этот раз с облегчением, но к разговору все же продолжила прислушиваться.

– Не знаю, почему ты так разволновался из-за этого проклятого дождя! Это просто Яма разбрызгивает воду по сухой земле, как повар разбрызгивает воду по горячей таве, прежде чем перевернуть паратху.

– Верно, верно. Хочешь сказать, что я так ничему и не научусь?

– Если бы ты перестал фантазировать об этой панчалской блуднице и ее пяти мужьях, возможно, у тебя появился бы шанс.

– Забудь о Севере, – устало сказал первый стражник. – По слухам, наш наследник отправляется на Конклав, дабы наладить так называемые железные узы с нашим новым другом, Пиявкой Востока. Для обмена идеями и знаниями, как называет это лорд Димвак.

– То есть золотом и айраватами, скорее всего, – хихикнул второй. – Империю не волнуют идеи и знания. Посмотри на ученых, развешанных на публичных площадях.

– И их мне не жаль. Эти так называемые ученые и академики сеют одно лишь предательство. Они только и хотят облечь весь мир в страдания. Поживи они как мы, и они б узнали!

– Мы паразиты, питающиеся протестами. Стоило им попасть за решетку, и наши обязанности в городе резко сократились, так что мне это нравится. Или ты думаешь, что будь все иначе – и мы могли прийти и купить посреди дня манго?

– Но это ведь может обернуться проклятием, друг. Мне гораздо важнее знать, не пожелают ли они, чтоб мы тащили свои задницы защищать эту парочку на Востоке. Честно говорю, если это произойдет, я уйду в отставку и сам стану этралом. Восток! Страна трясин и болот. Я там ничего не забыл!

Было смешно слушать, как эти дураки, сидящие на корточках в Раджгрихе, порочили прекрасные Древесные города Востока. Бард Нар Ад утверждал, что его первое впечатление о Раджгрихе пробудило в нем мысли о волшебном баньяновом дереве, об аромате жасмина и сандалового дерева, смехе птиц, звуке колокольчиков влюбленных. Мати подозревала, что Нар Ад, описывая все это, опустошил слишком много бутылок. Или был здесь в ином веке. Если Магадх и был баньяновым деревом, то оно было поражено корневой гнилью. Оно воняло только сажей и дымом. И единственным звуком, что звучал здесь, были проклятые храмовые колокола этральского храма Смерти.

Стражники были убеждены, что, казнив нескольких ученых, Магадх подавил все протесты. Но здесь упускалась одна незначительная деталь – все школы тоже исчезли. Достаточно было бросить взгляд на заброшенные заведения по обе стороны дороги у канала – и все становилось понятно. Сахам поведал Мати о проведенной этралами чистке. Многие – если не все – из этих разрушенных зданий некогда были школами искусств, которые управлялись высококультурными драхмами и кшарьями, а порой и либерально настроенными наминами. Рассказы об этих заведениях доходили даже до Калинги. И в этих историях говорилось о крошечных гурукулах, посвятивших себя изучению всего, что было бесполезно в обыденном мире: картин, переживших Вторую эпоху, науки окультных Астр, предметов, что назывались моральным релятивизмом и алхимической астрологией. Некоторые из трудящихся там учителей даже посвящали свои занятия распознанию неиграбельных музыкальных инструментов дэвов и изучению новых тем исторической моды тридцать третьего века. Теперь от них не осталось ничего, кроме шепота раскрошившегося строительного раствора и куч песка. И это неудивительно. Когда люди Бога захватывают власть, первыми на погребальный костер они бросают людей Свитков.

Мати никогда не испытывала любви ко всем этим некогда расположенным в разрушенных зданиях школам – школам, где дети учились тому, что было, а не тому, для чего было. Но если все хранители бесполезных искусств будут убиты, это будет означать конец процветающего черного рынка, и пираты вновь будут вынуждены заняться конокрадством и нелегальной торговлей специями, а похищение какой-нибудь никому не нужной картины, написанной каким-то ничтожеством во Вторую эпоху, приносило гораздо больше пользы при меньших усилиях. Чтоб пираты процветали, нужно было, чтоб богатеи скучали. Одно не существует без другого, как шут без двора.

– Я не доверяю Пиявкам, – вмешался в разговор еще один мужчина с кастовым знаком в виде весов на шее. Он, кажется, тоже, как и Мати, подслушал разговор охранников. – Но их Бивень, Бхагадатт, или как его там зовут, наконец-то обзавелся монетами, после того, как в этом году отпала необходимость отправлять дань Узурпатору из Матхуры, – и все благодаря щедрости императора, включившего это условие в соглашение о перемирии. Поскольку Пиявки теперь прилипли ко Львам, мы можем ожидать наплыва их экзотических товаров. Только представьте, какое состояние мы заработаем, продав это все другим вассалам.

– Мало нам чужачки-царицы, так теперь и чужеземные товары нужны. Ну конечно! – И солдаты, не дожидаясь очереди, выхватили манго у продавца, даже не собираясь с ним расплачиваться. Мати проводила их взглядом, наблюдая, как они с важным видом удаляются по улице, затем купила себе манго и направилась прочь, позволяя людскому потоку нести ее вдаль. И он принес к высокому забору, окружающему городской пруд. Мати, расстегнув рубаху, взобралась на него, но легче ей не стало. Тогда она перебралась через забор и спряталась под банановой пальмой. После дневного дождя пруд был полон, и на мелководье плескались дети. Впереди виднелись вышагивающее по воде стадо слонов, среди которых бесстрашно плыли их погонщики. Над водой яркими вспышками проносились рыбы.

Мати устроилась в тени, собираясь насладиться сочным и спелым манго и поднимавшейся от воды прохладой. Пора было начать вновь наслаждаться едой, погрузив зубы во влажные солнечные лучи.

Ее внимание привлек шум бьющейся о камни одежды: на берегу прачки полоскали белье, чтоб потом выбить его о камень и выложить для сушки, как выставку красочных картин. До Мати доносились полушепотом рассказанные обрывки их сплетен: о порке детей, об ослеплении несговорчивых веданских священников, об охоте на тех, кто восстал против этралов, о том, как пытали и уродовали проституток, о том, как сжигали спрятавшихся ученых, объявив их шпионами, о домах, что были сожжены и разграблены, ибо там хранились реликвии ложных богов.

Мати, понимая, что все это ей не нужно, и стараясь не обращать на них внимания, забиралась все глубже в тень, наблюдая, как скворец-брамин прихорашивается на низко расположенной ветке. Крохотная майна с длинным узким хохолком и желтым, словно бы окунутым в голубую краску клювом и белым хвостом, до безумия напоминала того скворца, что Дурьодхана и Мати вместе заметили в Чилике. Она уже даже повернулась, чтоб окликнуть любимого, позвать его, чтоб он посмотрел, а затем вспомнила, что Дурьодхана ее бросил. Мати, вновь почувствовав прилив ярости, мрачно улыбнулась и закрыла глаза, представив, что стоит над хладным трупом неверного возлюбленного. И как раз в тот момент, когда она представляла семнадцатый вариант его безвременной и, несомненно, мучительной кончины, мысли ее были разрушены каким-то восторженным свистом.

Мати сердито открыла глаза и увидела, что шум идет от толпы, собравшейся вокруг мальчишки, держащего на поводке обезьяну. Юный дрессировщик задавал мартышке вопросы по заранее продуманному сценарию, а животное каталось по траве и кувыркалось.

– Становится все более и более вероятным, Аппу, что ты отправишься на Восток. И что тебя больше всего волнует?

Аппу завизжал.

– Что ты говоришь, Аппу? – Мальчик сделал вид, что прислушивается к ответу обезьянки и принялся переводить ее речи: – О, ты хочешь привезти сюда их айраватов и притащить все остальное, даже кору с ужасных деревьев Вечнолесья? Блестящая идея! Что еще? О прекрасные дамы и господа, может, кто-нибудь из вас скажет Аппу, что ему нужно сделать, когда он встретит Царя Пиявок? Сделать что-то такое, что действительно скрепит сделку между Магадхом и Древесными городами?

– Этого никогда не случится, – визгливо откликнулась какая-то женщина. – Восток дик не потому, что там смертельные болота и гибельные топи, он дик из-за его жителей. Из-за рогатых асуров и серых ракшасов! Мы никогда не забудем, как они охотились на наши корабли, нападали на наши конвои, арестовывали наших дипломатов и строили в Наркасуре огромнейшие лагеря рабов!

– Сын – не зеркало своего отца, говорит Аппу, – кашлянул мальчик, осознав, что ему нужно поумерить свою прыть в имперской пропаганде, направленной на то, чтобы заставить магадхцев полюбить ракшасов. Иначе все может выйти из-под контроля. – Бхагадатт – первый ракшас за тысячу лет, который отважился отправиться в сердце Речных земель и посетить сваямвар. Аппу говорит, что это воистину можно назвать оливковой ветвью примирения – или он не способен отличить птичьего яйца от своего дерьма. И я согласен с Аппу. Восток может быть дикой страной, но, как показали нам греки и валки, под руководством Империи они могут служить миру. Империя сильна настолько, насколько сильны ее границы, и Империя предназначена не только для сохранения цивилизации, но и для ее распространения. И если эти дикари не будут вести себя как подобает, если они не будут уважать Льва, то их встретит мантикора, которая преклонит перед ними колени, а потом ужалит хвостом скорпиона – и пусть будут прокляты любые соглашения!