Кажется, ее желание было услышано. Перед ними оставался всего один айрават, омытый горячим молоком и маслом. Держащим барабаны погонщикам удалось снова повернуть начавшего отступать зверя к матхуранцам. Буря поспешила к его задним ногам, в то время как Свистунья и Рана, в сопровождении трех городских стражников, подныривали под его мощные клыки, нанося удары по змееподобному хоботу. Но это лишь разозлило ублюдка. Айрават прорвался сквозь ряды матхуранцев. Во все стороны полетели конечности. Брызнула кровь. Но Буря уже ничего этого не видела.
– Прочь, на хер, с моего пути! – завизжала она, отпихивая одного матхуранца в сторону и отталкиваясь ногами для прыжка от тела другого. Так делала Сатьябхама. Сверкнул металл. И, как плуг, проходящий сквозь мягкую почву, ее сталь вонзилась в мясистую часть хвоста зверя, отсекая его. Айрават потерял равновесие и рухнул на стену головой вперед, обильно истекая кровью.
Буря рванулась к Свистунье и помогла ей оттащить Рану в сторону. И лишь тогда она заметила, что ноги Раны лежали отдельно от тела. Свистунья разжала руки, позволив телу подруги рухнуть на землю и, вскинув меч в воздух, рванулась к грекам, крича как безумная.
МАТИОС слышал, что матхуранцы употребляли наркотики, которые доводили их до безумия. Женщина, которая бросилась на него, действительно казалась полубезумной: она пыталась достать его мечом даже после того, как он пронзил ее насквозь. После того как последний айрават врезался в стену, капитан приказал отступить. Трус надеялся спрятаться. Но только не Матиос. Он-то собирался атаковать врага, завоевать оливковую ветвь и, наконец, получить достаточно для приданого своей дочери. Но все же он последовал за капитаном, потому что если никто не увидит его геройства, то кто же его вознаградит?
Переулок, в который они отступили, сотрясся от взрывов, и в воздух поднялись клубы пыли, окутавшие все вокруг. О, это мой звездный час! Матиос оставил своего капитана и бросился на матхуранцев, сражавшихся с эскадроном греков, рядом с которым виднелась пара айраватов. Матиос промчался мимо айравата и вонзил свой кинжал в горло первой же женщины, которую увидел. Она, прижав руку к шее, упала на колени. Матиос не стал ждать. Он рванулся к следующей, вонзил кинжал ей в позвоночник и потянул его вверх. Женщина медленно повернулась, слабо цепляясь за его нагрудник, на губах виднелась кровавая пена. Он вытащил клинок, вытер его о рукав женщины и оттолкнул ее в сторону. Что за мужчины послали женщин сражаться?
Вокруг него свистели арбалетные болты, и он инстинктивно спрятался за вторым айраватом. Выглянув из-за него, он увидел отряд матхуранцев, сражающихся с греками на тропе, ведущей наверх. И, что было интересно, лучники защищали однорукую женщину с перекинутой через голову сумкой, окружив ее по периметру. Матиос вдруг понял, что айрават, за которым он спрятался, стоит на месте. А потом он увидел, что в голове погонщика застрял арбалетный болт. Я должен сделать все от меня зависящее! И Матиос вонзил кинжал в ногу зверя. Тот, взвыв, бросился вверх по улице. Матиос, ухмыляясь, поспешил следом за ним.
СТРАДАНИЕ ощупала свою сумку. У нее осталось только два проклятья и один ревун. Ее отряд, центровой отряд вступил в бой с греками, а она, окруженная десятком лучников, осторожно продвигалась вниз по склону, собираясь занять удобное место и бросить заряды в двух айраватов. Штиль вызвалась добровольцем, но Страдание была лучшей в метании камней. Однако бросать ревуна в людный переулок было бы безумием. Нужно было найти способ убедиться, что она точно попадет в зверя хотя бы одним из двух оставшихся у нее проклятий. Учитывая, что находящийся впереди айрават не двигался, он мог стать более легкой мишенью. Но в этот миг, словно угадав ее мысли, до сих пор неподвижный айрават вдруг рванулся вверх по склону. Он несся, сшибая и греков, и матхуранцев, кого-то затоптав, а кого-то попросту разрубив своими четырьмя лезвиями-клыками.
Страдание успела развернуться к Штиль и крикнуть «Беги!», когда хобот уже обвился вокруг нее. Выхватив ревун, она уставилась в глаза айравата.
– Жри, сука! – заорала она, бросая ревун прямо в открытую пасть айравата. Ну, это ведь вполне героическая смерть.
МЕНАС все никак не мог понять, как он оказался здесь, среди греков, хотя сам был выходцем с Востока. Он всегда любил айраватов. Он любил холод Востока. Его обильные леса. Мать сказала ему, что он должен вступить в армию, даже если придется служить царю ракшасов.
– Защищать свои границы – это честь, – сказала она.
И вот он здесь. Погонщик. Но он находился здесь, в чужой стране, сражаясь с мужчинами и женщинами, которые не имели к нему никакого отношения. Его царь послал его в Матхуру, и он повиновался. Это было безумие. Подожженные свиньи, летящие по воздуху! Его айрават Мавант был в ужасе. Греки называли айраватов бегемотами. У них вообще нет никакого воображения! И все же он находился здесь, сражаясь среди греков, так далеко от дома, и было непонятно, за что он воюет и хочет ли он победить.
Город казался лабиринтом уходящих вверх переулков, поворотов и баррикад, ориентироваться в нем было невозможно. Едущий впереди главный погонщик Мандар столкнулся с отрядом одетых в серое женщин-воинов и был убит арбалетным болтом. Менас был удивлен, увидев, как женщины изготовились к бою. Против айравата никто не мог устоять. А затем какой-то грек уколол кинжалом оставшуюся без всадника айравату Иманян, и та с визгом бросилась вперед. Иманян была супругой Маванта. Так что Мавант бросился прямо за ней. Со своего седла Менас заметил, как однорукая женщина, окруженная защищающими ее лучниками, полезла в сумку и что-то закричала.
Все, что он помнил потом, это лишь то, как человека, который уколол Иманян, разнесло на куски, а потом и самого Менаса что-то ударило в грудь. Он упал с Маванта и растянулся на земле. Взрыв разрушил здания по обе стороны переулка. Менас попытался подняться, но понял, что сломал ногу. Над улицей разнесся печальный трубный рев. Нет… нет… Он заплакал, увидев, как Мавант начал заваливаться на колени.
– Мавант!
Но ответом ему был лишь стук копыт. По алее мчался отряд матхуранских всадников. И в тот миг, когда меч снес ему голову, он думал лишь об одном: кто позаботится о Маванте, когда его не станет?
ШТИЛЬ перекатилась на бок и прижалась к стене. Легкие горели. Но ее сердце горело сильнее. Нырнуть в овраг в доспехах было непросто. Во время взрыва она потеряла остальных членов своего отряда. Страдание была идиоткой, раз решила применить ревун. Храброй, но все же идиоткой. Штиль поймала себя на том, что жалеет, что не вернулась в Панчал. Все те женщины, что пытались заставить ее носить драгоценности и поэтому жутко бесили, внезапно показались ей не такими уж противными по сравнению с военной службой.
Сосредоточься. Она наклонилась вбок и заглянула в переулок. Греки, двигавшиеся вверх по улице, были не видны. Одного айравата разорвало на куски. Второй врезался в стену, взрывом ему оторвало хобот. Хорошо. Внезапно Штиль показалось, что она увидела, как в окне борделя напротив, на третьем этаже шевелятся какие-то тени. Вероятно, там скрывался какой-то матхуранец. Их здесь были сотни, все они прятались по домам во Втором районе. Но никогда нельзя быть слишком осторожной. Не сводя глаз с окна, Штиль подняла арбалет.
Она услышала грохот подков по камням и, обернувшись, увидела, как мимо нее, вниз по склону, промчалась жалкая матхуранская конница. Она сделала глубокий вдох и начала подниматься, надеясь, что сможет встать рывком. Она в последний раз взглянула на дальнее окно.
Вспышка черноты. Вздох удивления. Треск. Голова Штиль откинулась назад, с хрустом ударившись о стену позади. Что-то мокрое потекло по носу. Она услышала, как ее лук с грохотом упал на землю, а потом, упав на бок в сточную канаву, ударилась головой и почувствовала вспышку боли.
Так уже происходило, когда она была ребенком. Мать столкнула ее в канаву, спасая от мчащейся колесницы, но ее саму сбили лошади. Играть в переулке было запрещено в часы торговли, но она не обратила внимания на это предписание. Местный целитель потребовал денег. Денег, которых попросту не было у мелкой беспризорницы. Мать умерла после нескольких часов страданий.
О… прости меня, мама. Я обещаю, что больше никогда не буду играть на улице…
АКРУР даже во время переворота не видел столько мертвых матхуранцев одновременно. Интересно, кому пришла в голову прекрасная идея запустить ревун в людном месте? Но похоже, что не всех разорвало на части. Придержав коня, он увидел, как Волчица – как ее там? Штиль? Спокойствие? – упала с арбалетным болтом во лбу. Акрур подал знак двум солдатам войти в здание напротив мертвой воительницы. И спустя мгновение сработали заряды. Из окон второго этажа вырвалась вспышка пламени. Раздались крики. Из окна выпали два греческих солдата, объятые пламенем.
– Давай! – крикнул ему через плечо Сатвадхан. – Мы отстаем!
Акруру очень хотелось сослаться на то, что он вывихнул лодыжку, и, поджав хвост, скрыться в укромном уголке, но в домах вокруг пряталось столько недовольных матхуранцев. В него и так уже несколько раз бросили дерьмом. Да, раньше он был агрессивным ростовщиком, но разве они не видят, что сейчас он ради них же ведет себя так героически? Некоторые люди просто не умеют быть благодарными!
