Гурав Моханти – Сыны Тьмы (страница 117)

Кто-то сдался? – задумалась Дождь. А в следующий миг, как будто между солдатами было заключено невоспетое перемирие, друзья и враги молча собрались в круг. Круг смерти. Поединок, – подумала она.

Дождь знала, что перерыв ей не помешает. Рука со щитом болела, и она не становилась моложе. Она опустила свой щит и подошла к беспорядочному кругу бойцов, выросшему вокруг двух соперников в середине, стремящихся получше разглядеть смерть, ставшую на кон. Дождь заметила в толпе угрюмые лица, лица, жаждущие продолжить убийство, а не ждать, лица людей, больных песней крови, но все же ничего не делающих. Все выглядело так, словно они были зрителями пьесы, и было бы грубо мешать, начав убийство других зрителей.

К тому времени, когда Дождь вклинилась между солдатами, чтобы посмотреть, что происходит, поединок уже достиг своего пика. Яйца Ямы! – ахнула она. Это Повелительница Войны!

Она увидела, как Сатьябхама нанесла удар по голове Калявана, но грек поднырнул под ее клинок. Сталь Сатьябхамы обрушилась вниз, но Каляван с бешеной скоростью вскинул меч. Лезвия зазвенели друг о друга с лязгом, от которого дрожали пальцы.

Они разошлись, и Каляван усмехнулся, выставив вперед свой меч, как копье. Сатьябхама дернулась в сторону, и его меч просвистел мимо, зацепив ее наручи и срезав их. А ее сталь лишь зацепила воздух – Каляван отскользнул в сторону.

Что за… Она знала, что Каляван мог легко отсечь ее незащищенный локоть; вместо этого он победоносно вскинул кроваво-алое лезвие, заслужив одобрительные крики греков, и снова закружил вокруг Сатьябхамы, как хищник.

Дождь усмехнулась. У опытных фехтовальщиков мастерство и хвастовство часто шли рука об руку. Очевидно, что Каляван не стал бы тем, кем он был, если бы упускал шансы принять красивую позу.

– Мой меч из ассирийской стали, Повелительница Войны, – сказал Каляван. – Никакие доспехи его не остановят. – Он улыбнулся, уставившись на застывшее лицо Сатьябхамы, послал ей воздушный поцелуй и по-дурацки взмахнул двуручным мечом. – Ты знаешь пророчество, которое я ношу на своих плечах, – сказал он. – Меня нельзя победить, любимая. Так зачем бороться? Оглянись вокруг. Матхура обречена. Скоро она будет разграблена, ее ложные идолы будут снесены.

– Возможно… – спокойно сказала Сатьябхама, яростно вздохнув, но все же контролируя свое дыхание. Прижимая щит к груди, она бросилась вперед, держа одноручный меч наготове. – Но ты не доживешь до того, чтобы увидеть это.

Каляван, бросившись в атаку, нанес ответный удар, как гадюка во время течки, его ноги двигались столь быстро, что Дождь даже не могла их разглядеть. Ее рука дернулась, когда она подумала, как бы она блокировала его выпад, но через миг она поняла, что уже бы была мертва. Это был ложный маневр. Однако Сатьябхаме удалось парировать его, но лишь едва-едва. Дождь поняла, что мальчишка, возможно, и был прыгающим, как на ниточках, дурачком, но его мастерство мечника было велико. Баланс, стойка, угол наклона его клинка давали ему столько возможностей для атаки. А он все никак не нападал. Он просто издевался своими финтами и заставлял Сатьябхаму открываться в бое. Каляван дразнит Сатьябхаму. Дождь раньше никогда не видела, чтобы кто-то владел мечом лучше Сатьябхамы, но этот мальчишка играл с ней, как будто он был высокомерным инструктором, а Сатьябхама – раздражительным учеником. Дождь почувствовала привкус страха во рту. От напряжения у нее заболел живот.

К этому времени Каляван, проворный, как белка, уже прошелся по кругу, Сатьябхама, напротив, поняла, что она проигрывает. И если Дождь хоть что-то понимала, Сатьябхама, казалось, начинала отступать. Она больше не нападала. Дождь ахнула, когда меч Калявана просвистел у Сатьябхамы над ухом, так что та едва увернулась, отразив удар слева и отшатнувшись назад.

– Гея улыбается тебе, Повелительница Войны, – сказал Каляван, перешагивая через кучу джутовых мешков, набитых зерном. – Ты быстра, я признаю это. Я с большим нетерпением жду, когда сдашься, чтобы увидеть, сколь плавно ты движешься в постели.

Греки радостно завопили, а матхуранцы сердито рокотали.

– О, ты даже не представляешь, грек! – подмигнула ему Сатьябхама, так что он отвлекся на мгновение, и она попыталась ударить его щитом.

Он со смехом отскочил назад:

– А ты дерзкая!

БУРЯ была потрясена, увидев, как Каляван флиртует с Сатьябхамой, будто она была каким-то вредителем, которого он мог прихлопнуть в любое время.

– Ублюдок, гребаный ублюдок! – прошипела она сквозь плотно сжатые губы. В ушах пульсировала дьявольская ярость битвы, гремел звон клинков. Солдаты толкнули ее, и ее понесло то взад, то вперед в толпе алчных, жаждущих крови зрителей.

Буря шептала про себя, что ей все это не нравится; что для Сатьябхамы было слишком рискованно ставить на кон свою жизнь; что она хотела разорвать круг, сомкнувшийся вокруг сражающихся, и броситься на Калявана, спасти женщину, которая когда-то спасла ее. Но правда еще была и в том, что ей все это нравилось. Она любила насилие. Любила восторг, который оно приносило. Она почувствовала, как ее сердце забилось, когда Каляван сделал ложный выпад и атаковал справа; почувствовала, как ее голос охрип от крика, когда Сатьябхама парировала и уклонилась.

Клинок Калявана снова врезался в ее щит. Однако казалось, что на этот раз дерево щита словно взорвалось, вмявшись внутрь от силы его удара. Он прижал клинок к потрепанному щиту на предплечье Сатьябхамы. Она отступила, скользя по грязной земле. Меч Калявана находился на расстоянии вытянутой руки от носа Сатьябхамы, и все же она не паниковала. Глаза Повелительницы Войны были прикованы к алому лезвию его меча. Ублюдок был прав, его клинок из ассирийской стали. Если бы она не двигалась так быстро, им можно было бы пробить щит. Наконец каблуки Сатьябхамы уперлись в валяющийся на земле труп, и она остановилась. Каляван свободной рукой заехал кулаком ей в губы. Но Сатьябхама удержалась на ногах, хотя из носа потекла кровь. Они плевали друг другу в лицо, лезвия визжали от поворотов рукоятей, а они все давили друг на друга, дергая ноющими ногами, как пара пьяных танцоров, неспособных решить, кто должен взять на себя инициативу. Каляван снова ударил, но на этот раз Сатьябхама успела повернуть голову и впилась зубами ему в кожу. Откинула голову назад, выдирая кусок плоти. Брызнувшая на лицо Бури кровь Калявана походила на теплый дождь.

– Я же говорила тебе, – сказала Сатьябхама, выплевывая изо рта кусок его плоти. – Ты даже не представляешь. – Она ухмыльнулась, ее зубы были красны от крови.

Сатьябхама стряхнула сломанный щит со своей руки в грязь.

Рот Калявана широко открылся от удивления, он отступил назад, прижимая раненую руку к груди. А потом он усмехнулся:

– Наконец-то мы деремся по-настоящему!

Буря выругалась. Каляван, казалось, был полон решимости не только победить, но и устроить из этого шоу. Готов был показать всем, кто называл его млеччха, что он был воином, которого нужно бояться. Он широко развел руки, требуя новых аплодисментов. Буря знала, что аплодисменты могут вызывать привыкание.

От напряжения она обгрызла ногти до крови. От беспомощности ей захотелось вырвать у кого-нибудь кишки. Сатьябхама с дикой скоростью развернулась и низко взмахнула клинком. Но Каляван прыгнул, обрушив свой ассирийский стальной меч на шею Повелительницы Войны. Рубин, венчающий крестовину, светился красным, как глаз разъяренного быка. Сатьябхама пригнулась и ускользнула от лезвия, ударив ногой по грязи и швырнув ее в лицо Калявану. Он, чуть не споткнувшись, отшатнулся. Прежде чем он успел восстановить равновесие, она сделала выпад. Каляван инстинктивно парировал. Выпад, выпад, парирование, удар, парирование, блок, блок. Они на миг разошлись – лишь для того чтобы вновь обрушиться друг на друга, как стервятники, сражающиеся за последний кусок мертвого мяса. И за все это время ухмылка так и не сошла с лица Калявана.

СТРАДАНИЕ ненавидела то, как Каляван ухмылялся. Ненавидела этот спектакль. Это ведь не какая-то комедийная пьеса. Битва же, на хрен, продолжалась! Может, она была единственной, кто помнил, что греки уже разрушили Железного Коменданта. Матхуранцы должны были использовать этот отвлекающий маневр, чтобы заткнуть провал в стене. Вместо этого все присоединились к грекам, чтобы поглазеть на битву, как будто пришли на какой-то пир. Они ревели, как животные на бойне.

Между тем два воина снова обошли друг друга, высматривая просвет в защите, высоко вскинув оружие, раскидывая ногами грязь. Страданию пришлось признать, что эти двое были хороши. Действительно хороши. Каляван владел длинным мечом, но обращался с ним как с рапирой. Он рассмеялся, задрав левую ногу, ловко уворачиваясь от низко направленного удара меча Сатьябхамы. Страдание не видела во всем этом ничего смешного.

Но потом она кое-что заметила. Увидела, что Каляван начал парировать с некоторым запозданием. Она могла видеть, что Каляван стал каким-то вялым. Он все еще атаковал, но уже не делал ложных выпадов. Тем не менее он все еще ухмылялся, умело блокируя выпады Сатьябхамы. Как он, на хер, может быть таким уверенным, когда он так неуклюж и так тяжело дышит?

В этот момент ее осенило. Пророчество, о котором Штиль рассказала им в шатре. Это был источник его силы. Не какой-то там божественной космической силы, а чувства непобедимости. Она посмотрела на культю, где должна была быть ее рука, а затем на топор, который она держала в другой. Сатьябхама однажды сказала ей, что иногда, когда ты веришь во что-то достаточно сильно, ты можешь заставить это стать правдой. Вот так Страдание стала солдатом. Каляван был таким же. Сила же Калявана заключалась в его самоуверенности. Его сила заключалась в вере в него его солдат. Время, демон раздери, разрушить это.