Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 3)

— А что? — сказал Коняхов. — Будем совмещать и то и другое.

— Ты посмотри на них! Мерзнут, но не унывают. Это мне нравится. Только наружность-то у вас, видок-то, прямо говоря, не фронтовой! Но зато по всему фронту разнеслось: прибыл особый курсантский полк бить немцев!..

Впервые мы встретились с фронтовиками, отступавшими чуть ли не от самой границы. Они много повидали за прошедшие месяцы войны, но, к нашему удивлению, неохотно рассказывали о боях, а больше расспрашивали нас: откуда мы, чему нас учат в училище, какое настроение в тылу.

— Не торопитесь, ребята, сами разберетесь, все станет на свое место, — отвечал нам командир танка. — Шире открывайте глаза, и сами дойдете. Кумекайте, зачем взяли конспекты с собой. В этом тоже есть смысл. И учтите, хотя мы отходим на восток, надо считать, что начали двигаться на запад! Лучше бы, конечно, напрямик, но прямых дорог не бывает.

После двухнедельного пребывания в прифронтовой полосе мы возвратились в училище. Старшина роты обходил строй, осматривал наши винтовки, придирчиво вглядывался в наш внешний вид и давал взбучку за то, что у многих оказались заношенные подворотнички.

Этот довольно скромный «боевой опыт» был всего лишь первым моим шагом на бесконечных дорогах войны.

Рано утром поезд остановился на Курском вокзале столицы. Как только мы вышли на безмолвную платформу, холодный ветерок сразу согнал с нас дремотное состояние. Сопровождавший лейтенант разбил нашу курсантскую команду на несколько групп. Мы с Петром оказались в той, которой было приказано следовать на Бахметьевскую, в Институт инженеров железнодорожного транспорта. В еще не рассеявшейся утренней мгле ехали мы трамваем по московским улицам, всматриваясь в суровость прифронтового города.

Столица была на осадном положении.

В институте, разыскивая нужную аудиторию, мы без всяких объяснений поняли, что формируется новая дивизия. Приходили и уходили команды, объявлялись построения, зачитывались списки, командиры собирали какие-то группы, проводили переклички и уводили своих людей; другие даже находили время для отдыха, располагались в коридорах и аудиториях на полу, пили из кружек кипяток, не обращая внимания на царившую вокруг, как нам казалось, суматоху.

Принявший нас капитан обрадовался и заявил, что дивизии очень нужны грамотные оружейники. Распределив курсантов по полкам, он посоветовал пообедать и отправляться к месту службы.

— В наш полк, — обращаясь ко мне и Петру, сказал он, — можно проехать трамваем, а потом троллейбусом прямо до самой обороны. Держите курс на Потылиху, с выходом на Воробьевы горы…

Оказалось, что стрелковый полк, в который нас направили, занимал оборону в районе киностудии «Мосфильм». Около глубокого оврага громоздились заброшенные декорации, напоминавшие о том, что еще совсем недавно в этом месте режиссеры и художники снимали сцены для какого-то фильма. Теперь здесь были другие люди с другими заботами.

Бойцы и командиры одного из батальонов полка укрепляли оборону — рыли окопы поглубже, строили блиндажи покрепче, огневые точки располагали с таким расчетом, чтобы они были неуязвимее и грознее для гитлеровцев, остервенело рвавшихся к Москве.

— Пусть сунутся, доверху набьем этот овраг, — услышал я из глубокой траншеи.

С рассвета и до позднего вечера мы ходили со старшим оружейным мастером Чулковым по траншеям и землянкам из роты в роту, проверяя исправность винтовок и пулеметов и на ходу их ремонтируя. Чулков учил нас оружейному делу на практике. Я присматривался к нему, и его суровость в эти дни удивляла меня. Он до хрипоты кричал на бойцов, если замечал небрежное отношение к винтовке или пулемету, находил на оружии пятнышко ржавчины. Доставалось от него даже командирам взводов и рот.

— Товарищ старшина, — попытался я как-то утихомирить его, — ну что вы так?.. Ну, недосмотрел человек.

— Ты еще будешь меня учить? — оборвал Чулков. — Ты слышал, что Щербаков по радио говорил?

— Слышал.

— Тогда выполняй. Ты — комсомолец, я — коммунист. Это он персонально нам с тобой толковал, что надо делать, чтобы не сдать Москву немцам! А ты думал так: осадное положение — это одно, а ржавчина на винтовке — другое? Нет, брат! Железная дисциплина нужна. Надо смотреть в оба, чтобы нас не провели шпионы, диверсанты и разная сволочь, а заодно и расхлябанность некоторых. Наплевательское отношение к винтовке в такой опасной обстановке — это преступление. Таких надо немедля отдавать военному трибуналу. Слышал?

— Слышал, товарищ старшина.

— И не учи меня.

— Не буду.

На ночь Чулков решил не возвращаться в расположение на Серпуховку, а заночевать в покинутой даче, чтобы пораньше с утра закончить проверку оружия в батальоне и устранить обнаруженные неисправности на месте.

С наступлением темноты в небе над Москвой забушевало море разрывов. Зенитная артиллерия вела заградительный огонь. Прожектористы шарили по небу гигантскими лучами, скрещивая их то в одном, то в другом месте. Поблизости была зенитная батарея, и дача дрожала от грохота. Мы расположились на верхнем этаже в пустой комнате, на столах, подложив под головы стопки книг, оставленных хозяевами.

Чулков и Петр скоро затихли, а я, как всегда на новом месте, долго ворочался, не мог заснуть. На душе было тревожно.

Перебирал в памяти каждое услышанное слово о городе, где мы с Петром росли и учились, — в последние октябрьские дни его защитники, в составе которых был Рабочий полк, героически сражались с танками Гудериана, преграждая им путь на Москву.

Долго еще в эту ночь мне приходили разные воспоминания. А за окнами дачи в темноте шумел пронзительный ветер, раскачивались и скрипели деревья, стучала кровля на крыше, и от этого наше пристанище наполнялось таинственными шорохами, новой, взрослой тревогой.

Обстановка под Москвой с каждым днем все больше накалялась. Враг стоял у ее ворот.

Наша дивизия еще вооружалась, получала боеприпасы, готовилась к обороне столицы на ее ближних окраинах, а мы с Петром, занимаясь строевой подготовкой в составе батальона, старались, как в училище на плацу, держать равнение в шеренге, тверже и шире шагать с винтовками наперевес.

Все удивлялись этим занятиям. Но приказ есть приказ. Мы с Петром помалкивали, боясь, как бы нас, вчерашних школьников, не упрекнули в недопонимании. Бойцы постарше ворчали во время перекуров, но в одном были едины — раз занимаемся строевой даже в такой обстановке, когда в двадцати пяти километрах от Москвы развернулись кровопролитные бои за каждую пядь земли, значит, на передовой дела идут не так уж плохо. И как только становились в строй, все разговоры прекращались. Каждая шеренга старалась пройти лучше.

В строй мы с Петром попали случайно: когда батальон отбивал на плацу четкий шаг, мы пришли проверять оружие, и нас заметил комбат. Чулков представил ему нас все еще как курсантов — оружейных мастеров полка (в штабах пока не торопились с присвоением нам званий — наверное, были дела поважнее).

— Курсанты? — удивился капитан, осматривая нас со всех сторон.

— Курсант Гаевой, — сделав шаг вперед, представился я.

— Курсант Сидоренко.

На наших шинелях были еще курсантские петлицы с золотистыми буквами, обозначавшими название училища. Нам не хотелось их спарывать.

— Устав знаете?

— Знаем.

— Становитесь в строй. Мне как раз не хватает двоих — заболели.

Мы довольно робко попытались объяснить, что нам приказано проверить оружие и возвращаться в расположение, но комбат сказал, что в соответствии с уставом следует выполнять последнее приказание командира, а потом доложить своему непосредственному начальнику. Чулков заступился за нас, но капитан принял его соображения только к сведению. Мы стали в строй.

— Нашли время заниматься строевой, — все же проворчал Чулков так, чтобы слышал капитан, и принялся один проверять оружие.

Капитан не стал ему выговаривать, но погрозил пальцем.

После двухчасовых занятий он объявил всей нашей шеренге благодарность перед строем, поставив меня и Петра правофланговыми.

На третий день рано утром, в предрассветной темноте, мы с батальоном покинули расположение и шагали по безлюдным, незнакомым нам улицам столицы с вещмешками на спине, с винтовками на плече. Я и Петр совершенно не понимали, куда нас ведут. Кто-то говорил, что идем к центру города, но зачем и что нам предстоит, никто не знал.

— Сегодня же праздник — двадцать четвертая годовщина Октября! И идем мы к Красной площади, — догадываясь, сказал мне сосед по шеренге, служивший до войны где-то под Москвой. — Скорее всего — на парад. Вот посмотришь…

Я только вздохнул в ответ. Слишком многое было против парада. И утро было хмурым. Низкие тучи, повисшие над городом, сеяли снег, который плотным слоем покрывал шапки и шинели, целиной застилал улицы… Словам моего соседа, казалось, противоречило даже это темное небо, облака, холодный снег, наше общее настроение. А между прочим, некоторые еще с вечера высказывали подобные предположения. Однако старшина Чулков, послушав вечернюю сводку Совинформбюро за 6 ноября, после тяжелого раздумья и, как всегда, с выговором сказал:

— Какой парад? Вы что?.. Немец рядом. Он же знает, где проводятся парады. Вот и пораскиньте сами, что из этого выйдет. Немцам надо дать бой. И такой, чтобы они навсегда запомнили. Вот это и будет лучший парад.