Григорий Родственников – Желтый глаз Тихеи (страница 15)
Я без труда поступил в театральное училище в Москве. Прочёл монолог Гамлета. Помнится, председатель комиссии так и сказал: «Паренёк бесспорно талантлив. Давно такого качественного лицедейства не видел».
Только он ошибся, не было никакого лицедейства. В тот момент я и был принцем датским и читал не чужой заученный текст, а бросал в пустоту свою боль, тревоги и сомнения… Это не было игрой, это было моей жизнью.
После училища я вернулся в родной город и устроился в театр юного зрителя. И первым из моих одноклассников, кто пришёл поздравить меня с первой в моей жизни театральной премьерой, был Володька Рылеев. Оказывается, он увидел меня на афише. Рыло раздобрел и теперь гораздо больше, чем в школе, стал соответствовать своему прозвищу. Он бросился ко мне, растопырив ручищи, и едва не задушил в объятиях. Потом потащил в ресторан, где мы шумно и весело отметили встречу. Там, изрядно захмелев, он поведал мне по секрету, что в девяностых состоял в преступной группировке и даже был бригадиром быков. Но лихие времена закончились, и отныне он законопослушный гражданин и верный супруг. Подцепив вилкой розовый кусочек сёмги, Рыло на мгновение задумался, а потом шёпотом спросил:
– А как твой брат, Цыган? Живой?
– Не поминай это имя всуе, – так же шёпотом ответил я. – Его короновали, он теперь авторитет. В Москве заседает.
– Ух ты, – восхитился одноклассник, – он, ваще, у тебя крутой мэн. Встречаетесь?
– — Приезжал. Мерс шестисотый подогнал в подарок.
– Иди ты?!
– Не взял, – не моргнув глазом соврал я.– Сказал: забирай свою телегу и уматывай!
– Да ты чё?! – Рыло едва не подавился сёмгой. – От мерса отказался?!
– Конечно, – напустил я на себя гордый вид, – он хоть и брат мой, но бандит, и деньги его ворованные! На них кровь, понял?!
Рыло смотрел на меня с детским восхищением:
– Саня, ну ты это… ты мужик! Уважаю! Малахольный, но мужик! Не зря мы с тобой с детства дружили!
– Какого детства? Это когда ты меня изделием номер два обзывал?
Сейчас, вспоминая смущение на лице одноклассника, я с трудом сдерживаю смех. Помнишь, помнишь Цыгана, и его жёлтый платок, наверное, не забыл.
Я подошёл к книжной полке, отодвинул стекло и достал заветную коробочку. Вот он, платочек. Сколько лет прошло. Я осторожно провёл пальцами по шёлковой блестящей поверхности. Такой же ядовитый, не выцвел и не потускнел. Фирменный атрибут одной из моих сущностей.
От приятных воспоминаний меня отвлёк голос жены:
– Извини, я случайно услышала твой разговор о том, что для детей надо писать, как для взрослых, только лучше. Прости, конечно, но твои самоуверенность и безапелляционность повергли меня в шок. В конце концов, никем не доказано, что эта фраза принадлежит именно Маршаку. С тем же успехом её можно приписать, например, Корнею Чуковскому…
– Наташ! Не начинай, а?! – бесцеремонно прервал я свою начитанную вторую половину. – Если тебе хочется заняться словоблудием – зайди на форум ЭКСМО, там таких любителей прорва! Заведи дискуссию о литературе, о строфах и тропах! Подними вопрос о высоком проценте графомании и безыдейности в современных изданиях. Тебе рукоплескать будут.
Супруга на мгновение растерялась, но, заметив в моих руках платок, понимающе хмыкнула:
– Ах, вот в чём дело. Какая я глупая. Какие могут быть маршаки и чуковские, когда Александр Сергеевич Панин занят созерцанием своего незабвенного фетиша. Скажи, его еще моль не съела?
– Когда не станет его – не станет и меня, – с пафосом ответил я. – И это не просто фетиш. Это магический фонарь, освещающий дорогу в новые миры, свежий бриз, сдувающий пыль однообразия и рутины. Стяг воина и философа, дарующий выбор…
– Это из какой пьесы? – подозрительно прищурилась Наташка.
– Это не пьеса. Это жизнь. И вообще, – я повязал платок на шею, – на пороге год Жёлтой Собаки, и за праздничный стол я сяду в нём.
– Фу! – всплеснула руками супруга. – Какая пошлость и цыганщина!
– Верно. Не зря я полюбил тебя. Ты сердцем видишь. Уверен, что тебе до смерти надоел муж-тихоня. Эту ночь ты проведёшь с цыганом! И мне даже страшно представить, что он с тобой будет делать. Ведь он хулиган, бандит и насильник!
– Звучит интригующе, – с напускным безразличием откликнулась жена, но её глаза возбуждённо сверкнули.
Я подмигнул ей, щёлкнул по носу и, насвистывая, отправился на кухню.
Праздничный стол ломился от закусок. Люблю изобилие в новогоднюю ночь. В крышке полированной супницы я увидел свое отражение. Самоуверенного и гордого, в ядовитом жёлтом платке. Я медленно растворялся, уступая место другому. Совсем непохожему на меня.
– Ну, здравствуй, Антон Панин по прозвищу Цыган. Располагайся, ешь, пей. И чувствуй себя как дома, брат!
Чучело слепого носорога
Бабочка-колбасница (так ее прозвали за белые маслянистые пятнышки на ажурных, розовеющих крыльях) невесомо примостилась на козырек офицерской фуражки. Под фуражкой потела голова капитана Абромсона Амброзии. Стоял он на солнцепеке, в самую жару, и колючая трава щекотала поцарапанные колени. Он носил бежевую, как песок, униформу с мальчишескими шортиками. На левой ноге шершавый носок в крупных складках скатился почти до лодыжки. На правой – пока еще держался ровно и смирно.
Капитан думал о холодном пиве, о проклятой весенней жаре, которая в этом году особенно изнурительна, о хмуром полковнике, о том, почему смуглые аборигенки с пятном солнца на гладком темени вставляют золотые кольца в нижнюю губу и носят ошейники столь длинные, что уместнее было бы украсить ими жирафов, которые, впрочем, в этих краях не водятся. О чем капитан не думал (потому что на это не было ни единого намека) так это о том, что сальная бабочка с розово-белыми пятнистыми крыльями не просто так приютилась на его голове. Дело в том, что она была специально выращена и заражена причудливым вирусом. Все, на кого она сбрасывала свою пряную пыльцу, неизбежно превращались в слепых носорогов.
Превратился и капитан Абромсон Амброзия. Этот носорог кокетливо щеголял песочными шортиками на плотном заду и светлыми носочками на огромных ногах. Обуви он не носил никакой. Слепой носорог громко ревел и бил рогом пальмы. Охотники застрелили его.
Шел сорок восьмой день тростниковой войны. Именно на этой войне впервые использовали бабочек-колбасниц в качестве биологического оружия. Никто еще не догадывался, что превратить кого-нибудь в носорога – еще полдела. Надо потом еще и убедиться, что метаморфозы на этом закончились. А они не закончились. Через месяц чучело слепого носорога, бывшего капитаном Абромсоном Амброзией, ожило.
Капрал Энрико Лягушано был снайпером. Укрывшись в высоких резных листьях тропического папоротника, он выслеживал неприятеля. Подстрелить парочку повстанцев и хватит, можно покинуть позицию и наведаться в солдатский бордель, где пахнущие мускатом аборигенки, сведущие в искусстве любви, умело приласкают его и заставят хоть на время забыть о тяготах службы. Но подстрелить кого-то не получалось. Похоже, проклятые инсургенты сегодня затаились. А вот безжалостное солнце немилосердно обстреливало капрала жгучими иглами лучей. Пот струился по щекам, резал глаза и мешал осматривать ближайшую поляну сквозь запотевшую оптику винтовки. Вдалеке порхала розовая бабочка и Энрико поймал себя на мысли, что она похожа на лёгкие ажурные дамские трусики. Проворное воображение тотчас нарисовало разнузданную эротическую картинку. Пышнотелая красотка в его натруженных руках изгибалась и умопомрачительно стонала. Не сразу капрал понял, что за стоны он принял отдаленный скрип сухих веток под ногами человека. Незнакомец не таился. Шел уверенно и нагло, как на прогулке.
«Топает, как носорог, – подумал снайпер, и взял повстанца на прицел, – Сейчас я всажу тебе в башку свинцовую маслину».
То, что перед ним враг, Энрико не сомневался. По ту сторону поляны начиналась территория сумасшедших папуасов, осмелившихся показать фак законному правительству. Возможно негодяям и удалось бы вырвать трон из под зада глуповатого царька, но к нему на помощь поспешили такие бравые ребята, как капрал Лягушано. Наёмник усмехнулся, разглядывая потенциальную жертву.
«Дьявольщина, этот кретин нацепил на себя маску носорога. И почему он такой большой?».
Чем дольше вглядывался снайпер в приближающуюся фигуру, тем больше укреплялся в мысли, что перед ним действительно носорог. Зверь, одетый в шорты и бежевые носки, и шагающий на задних лапах.
«Хрень какая-то. Абсурд. Или это шаман?». Энрико вспомнил ужасающие слухи о местных колдунах. Они якобы умели превращаться в животных и напускать на людей морок. «Но против пули ты вряд ли устоишь», – зло усмехнулся капрал и плавно потянул спусковой крючок. Винтовка смачно харкнула дымом и пламенем. Горячая пуля покинула ствол оружия и врезалась в башку монстра прямо над задранным вверх рогом. Голова зверя дернулась, во все стороны полетели черные брызги. Но носорог не упал, а напротив повернулся в сторону посеревшего от страха Энрико. Наклонил голову и пошел на него, что-то недовольно бормоча.
– Сдохни, тварь! – заорал Лягушано, вскочил в полный рост и принялся всаживать в приближающуюся фигуру пулю за пулей. Монстр дергался, шатался, но продолжал идти. С него сыпались и сыпались черные крошки. И когда он подошел совсем близко, оказалось, что это жирные жужжащие мухи.