Григорий Павленко – Спаси и сохрани (страница 15)
У третьего блиндажа — солдат. Босой, в нижней рубахе, стоит у двери. Не входит. Смотрит на дверь, и лицо у него — белое, одни глаза.
— Там... — сказал. И не договорил, и рот остался открытым, и Корнилов отодвинул его и вошёл.
Темно. Свеча на полу — опрокинута, фитиль чадил оранжевым огоньком, и по стенкам блиндажа ползли тени, и воздух был густой, тёплый, и пахло — кровью, железом, мокрой шерстью, а под кровью, глубже — тот самый смоляной, подвальный запах, от которого Корнилов отступил на шаг, прежде чем шагнул вперёд.
Нары.
Петров — первый от входа. Горло. Широкое, рваное. Тюфяк под ним бурый, мокрый, и кровь ещё шла — медленно, густо, как масло. Глаза открыты. Смотрел в потолок. Два часа назад — «жди, Катька, к Рождеству». Два часа назад Петров смеялся, и Семёнов хмыкнул, и кто-то сказал «перловка с душой».
Зайцев — рядом, лицом вниз. Тот, которому Петров отдал мякиш. Четыре класса. Интеллигенция.
Горбунов — дальше, на боку, ноги поджаты, как спал. Рана в спине — между лопаток, точная.
Лисицын — у стенки. Рука свешивалась с нар, пальцы разжаты, и с них капало — тихо, мерно. Кап. Кап. Кап.
Четверо. Ножом. Во сне. По одному. Молча.
Громов стоял посреди блиндажа.
Штык в руке — тот, который не убирал весь день, и весь вечер, и ночью положил рядом с собой на нары. На лезвии — тёмные разводы. У ног Громова — Семёнов. Нож рядом — окопный, тот, что точат на камне и носят за голенищем. Лезвие мокрое.
Семёнов лежал на спине. Лицо — то же. Веснушки. Нос с горбинкой. Уши оттопырены. И — улыбка. Та самая, косоватая, одним уголком, семёновская. Дыра от штыка в груди, шинель пробита, бурое вокруг, — и улыбается. Глаза открыты, карие, и в них — ничего. Не боль, не злость, не удивление. Пусто. Как окна в доме, из которого все ушли.
Громов не повернул головы. Стоял и смотрел на Семёнова, и Корнилов видел: рука со штыком не дрожит.
Тишина. Кап — с пальцев Лисицына. Свеча чадила.
Корнилов посмотрел на Петрова. На Зайцева. На Горбунова. На Лисицына. На Семёнова.
Семёнов помнил мякиш. Помнил хлеб. Помнил Кривошеева. Помнил Катьку Петрова. Помнил — и зарезал, ночью, ножом, спящих, тех, с кем два часа назад сидел и разговаривал, и кто-то из них сказал «перловка с душой», и Семёнов ответил «без масла душа не спасёт», и все смеялись.
— Пятым был я, — Громов сказал. Тихо. Не повернув головы.
Корнилов стоял в дверях. Наган в руке. Четверо мёртвых на нарах. Один мёртвый на полу — с улыбкой.
— Сжечь, — сказал. — Всех пятерых. Сейчас.
Громов кивнул. Переступил через Семёнова — аккуратно, не наступив, хотя мог бы, хотя это уже не Семёнов, а то, что носило его лицо и помнило его хлеб. Вышел. За поворотом — голос, фельдфебельский, ровный:
— Строиться. Дрова. Живо.
* * *
Наташа шила.
Корнилов пришёл в перевязочный на рассвете — на том рассвете, который не рассвет: серое небо посветлело. Лампа горела — та, прохоровская. Пахло карболкой и кровью, и мокрой шерстью от шинелей, которые сохли у входа. Зотов бинтовал кому-то голову — мотал, резал, мотал. Руки у Зотова ходили ровно. Лицо — белое, то же, что утром, когда прибежал с «он сел». Не отошёл. Может, не отойдёт.
Наташа стояла над столом. Не четверых зашивала — тех нечего зашивать. Зашивала рядового из второй роты, который упал в траншее — не спал четвёртые сутки, ноги подломились, головой о бревно. Рана на виске, неглубокая, кровит. Наташа шила — мелко, ровно, стежок за стежком.
Корнилов стоял в дверях. Молчал. Ждал, пока закончит.
Наташа закончила. Завязала. Отрезала нитку. Вымыла руки карболкой — медленно, тщательно, палец за пальцем. Потом повернулась.
— Четверо. Ножом.
— Слышала, — сказала она. — Тот, который очнулся?
— Тот.
Наташа вытерла руки полотенцем. Аккуратно, палец за пальцем. Положила полотенце на стол. Посмотрела на Корнилова — прямо, серыми глазами, теми же, что в первый день.
Молчала. Стояла у стола. Корнилов смотрел на её руки — те, которые только что шили, ровно, точно, стежок за стежком. Правая дрожала. Мелко, чуть заметно — на полмиллиметра, может, меньше. Неделю назад, когда он зашёл впервые и увидел, как она снимает бинт со Степановой ноги, — руки были ровные.
Наташа посмотрела на свою руку. Увидела. Сжала в кулак. Разжала. Дрожь осталась.
Убрала руку за спину.
— Что-нибудь нужно? — Корнилов спросил.
— Морфий, — сказала. — И чтобы они перестали убивать себя.
Корнилов вышел.
* * *
За третьей линией горели пять тел.
Яма — та же, расширенная. Пять тел — Семёнов посередине, Петров, Зайцев, Горбунов, Лисицын по бокам. Тот, кто зарезал, и те, кого зарезал. В одной яме, в одном огне.
Василий читал отходную — одну на всех пятерых. Голос тихий, хриплый, и губы тряслись. Лицо — старше, чем неделю назад. Не морщинами — глазами.
Солдаты стояли полукругом. Шестеро — не двенадцать, как на Соколове. Остальные не пришли. Шестеро стояли и смотрели на огонь, и никто не плакал, и никто не молился. Стояли. Смотрели.
Когда огонь осел — угли, кости, чёрный прах, — Корнилов достал тетрадку. Стоял у ямы. Карандаш.
Записал:
Подчеркнул. Трижды. Карандаш продавил бумагу.
Убрал тетрадку. Постоял. Посмотрел на угли — красные, оседающие, тихие. На дне — кости. Пять скелетов в одной яме. Не разобрать — где Семёнов, где Петров, где мякиш, где интеллигенция, где верблюд на пять саженей.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.