Григорий Павленко – Пепел веры (страница 5)

Бритоголовый не поднял глаз. Женщина с ровным лицом – впервые моргнула.

Тарвен подался вперёд:

– Келор предлагает не доверять Освящённым?

– Келор предлагает, чтобы Конклав оставался Конклавом.

Тишина – долгая, тяжёлая. От новых кресел тянуло лаком, от чаши – горелым маслом. Кто-то опустил глаза. Кто-то, наоборот, выпрямился.

А потом заговорили все разом.

– Зерно стоит денег! – голос справа, от жреца хозяйственной коллегии. Ладонь по столу. – Казна пуста! Откуда?!

– А Клинок стоит дешевле? – слева, моложе. – Или за страх платить не надо?

– Десятину не платят два года! – кто-то встал, не дожидаясь слова. – Два! И мы будем кормить тех, кто не платит?!

– Бросить Тальвар. – Сзади, тихо, ровно. – Триста деревень. Десятина с них – капля. Не стоят ни гарнизона, ни Клинка.

Ключарь поднял руку – его уже не слышали. Трое говорили одновременно, четвёртый встал, кресло отъехало с визгом по камню. Кто-то схватил кого-то за рукав. Пахло потом и горелым маслом, и дело шло к тому, чего в Конклаве не было дней десять. Когда слов не хватало, в ход часто шли кулаки. Даже здесь, пред взором Богини.

И тут поднялась рука – из средних рядов.

Жрец. Немолодой, невысокий, с мягкой улыбкой, от которой потянуло холодом. Он поднял руку – жест человека, просящего слова, – и голоса оборвались. Спорить устали, а тихий голос после криков – облегчение.

Заговорил – и Райя услышала каденцию. Нур – храмовый язык, тот, на котором «убей» значит «освободи», а «враг» – «тот, кого Богиня отвергла». Жрец перешёл на него легко, как на родной.

– Братья. Сёстры. – Мягко, как благословение. – Богиня послала испытание. Не кару – дар. Тальвар верен, и через голод Богиня говорит с ним.

Пауза. Улыбка не дрогнула.

– Но дар Богини – не хлеб. Дар Богини – возможность.

Повернулся – медленно, чтобы видели все.

– На восточной границе – земли тех, кого Богиня отвергла. Деревни дома Айларен, тучные, сытые – на дарах, которые принадлежат верным. Двадцать лет мы смотрим. – Пауза, которая пахла расчётом, завёрнутым в молитву. – Может, засуха – знак. Может, Богиня говорит: хватит терпеть. Накормите верных дарами Богини – а заблудших верните к свету.

Зал замер. Потом – Райя видела – лица стали меняться. Кто-то расслабил плечи. Кто-то кивнул – осторожно, себе, как кивают, когда слышат то, что хотели услышать.

– Айларен – вассал Синклита, – сказала она. Голос ровный, но пальцы под столом побелели. – Тронуть их деревни – дать Синклиту повод.

Тарвен, почуяв кровь:

– Повод? Айларен – малый дом. За них никто не встанет. – Повернулся к залу. – Мелочь, на которую всем плевать. Но эта мелочь позволит накормить наших людей. Верных Богине людей.

– Сегодня – Айларен. – Стиснула зубы. – Завтра – кто? Синклит считает. Каждый проглоченный малый дом – капля. Когда чаша переполнится – нам не хватит Клинков.

Половина зала уже не слушала. Тарвен сказал «накормить» – и этого хватило.

Тарвен видел. Поднялся – медленно, расчётливо. Половина – не большинство. Значит, следующий ход – оттянуть.

– Я предлагаю не рваться вперёд сломя голову. Отложим решение. До консультации с Освящёнными.

– Консультации?! – Крик слева. – Они посадили двоих без голосования – а мы к ним на поклон?!

– Тише! Они – голос Богини!

– Голос Богини, которого вчера здесь не было! – Жрец встал, ткнул пальцем в сторону новых кресел. – Где было голосование?!

– Хватит о креслах! – Тарвен, перекрывая. – Тальвар голодает – а вы считаете мебель!

Двое вскочили одновременно. Ключарь шагнул к огню. Сели. Не сразу.

От правой стены, в щель тишины – голос тяжёлый, старый:

– Женщины в Ашуре плакали, когда Клинок уходил. Не от горя – от облегчения.

И сразу, с другого конца стола:

– А в Тальваре плачут сейчас! Дети голодают – а мы спорим!

Стиснула зубы. Обе правды – и обе тянут в разные стороны.

Третий голос – тот, с мягкой улыбкой, – молчал. Сидел, смотрел на свои руки, улыбался. Его зерно уже в головах.

– Освящённые не посылали нас голосовать.

Бритоголовый. Впервые – голос. Тихий, без выражения, как зачитывают приговор по чужому свитку. Зал обернулся. Он по-прежнему смотрел в стол – как час назад, как всё заседание.

– Они посылали нас слушать.

Тишина. Масло потрескивало в чаше.

Ключарь вынес чаши. Две – медные, непрозрачные, с узким горлом. Выпрямился, обвёл зал.

– На голосование: направить в Тальвар гарнизон с зерном за счёт казны Ордена. Белый – за. Чёрный – против.

Не Клинок. Не Айларен. Гарнизон. Ключарь выбрал формулировку – и формулировка уже была половиной ответа.

Восемнадцать рук потянулись к мешочку. Белый камень лёг в ладонь – гладкий, тёплый, размером с ноготь. Пальцы разжались. Восемнадцать камней упали в медь – стук, стук, стук.

Ключарь высыпал. Считал, водя пальцем.

– Десять белых. Восемь чёрных.

Два камня перевеса. Тонко.

Тарвен не злился. Откинулся в кресле, сложил руки на груди и улыбнулся – спокойно, как улыбаются люди, проигравшие бой, но не войну. Два камня перевеса. Два голоса, которые к следующему заседанию можно перекупить, припугнуть, уговорить.

* * *

Коридор встретил Райю холодом – после зала, где двадцать тел грели воздух, камень казался ледяным.

Колени подрагивали. Райя шла прямо – спина выпрямлена, шаг уверенный, руки вдоль тела. Покажи слабость в коридоре – и к вечеру о ней узнает весь Бастион.

Шаги за спиной. Тяжёлые, неторопливые. Военный шаг.

Келор поравнялся. Молчал. Шёл рядом – пять шагов, семь, десять. Камень коридора холодный после душного зала. Ладан из курильниц, расставленных через каждые двадцать шагов. Его взгляд – мгновение – на её руках. Райя разжала пальцы.

– Я только что встал за тебя перед двадцатью. – Тихо, не оборачиваясь. – Двое из них доложат Освящённым до заката.

В Конклаве каждое слово стоило – и за каждое могли спросить. Келор это знал лучше всех. Сегодня он потратил больше, чем мог себе позволить.

Она должна была поблагодарить.

– Мне нужен ваш голос на следующем заседании. По Арвейну.

Шаги оборвались.

Райя остановилась. Обернулась. Келор стоял – подбородок поднят, руки по швам. Глаза – впервые за весь день – смотрели прямо на неё.

– Арвейн – безбожники. – В голосе лязгнуло что-то, чего раньше не было. – Я голосовал за гарнизоны и за Конклав. Не за ересь. И не за тебя лично, Райя.

Развернулся. Ушёл. Шаги – те же, размеренные. Стена, которая только что стояла рядом, – за спиной.

Райя стояла в коридоре.

Свеча Дарена горела в нише – жёлтое пламя, маленькое, упрямое. Четверть дирхама, грубый фитиль, запах сала.