Григорий Павленко – Искра (страница 2)

Отцовская полка. Три книги, одна тоньше других – в переплёте, который когда-то был тёмно-рыжим, а стал цвета сухой земли, весь в трещинках, как русло пересохшего ручья. Иша сняла её. Знала, какую страницу искать – книга сама открывалась на ней, привычно, как дверь.

Рисунок. Фигура – высокая, широкоплечая, в огне. Не горящая. Состоящая. Линии шли по телу, по рукам, по лицу – будто кто-то взял остывающую лаву и вырезал из неё человека, и трещины остались. Светились. Отец рисовал чернилами, но Иша всегда видела свет.

Рядом – его почерк, мелкий, с наклоном влево, который она узнала бы среди тысячи:

«Не демоны. Горят, чтобы другие не гасли.»

Она посмотрела на рисунок. На южную стену дома – за ней был горизонт. На рисунок. Провела пальцем по трещинам на переплёте.

Закрыла книгу и положила в мешок.

Собиралась она вечером, когда Нури уснул наверху – раскинув руки, как всегда, занимая всю циновку. Хлеб, оставшийся сыр, фляга с водой, нож. Нож был тупой. Она повертела его в руке, провела пальцем по лезвию – палец не почувствовал ничего, кроме прохладного металла. Не порез – поглаживание. И зачем она его берёт – против того, от чего Фахри убегала без оглядки? Накидка. Книга – на самое дно, чтобы не мялась.

Мать стояла у двери.

Иша не знала, сколько она там стояла. Может, минуту. Может, с того момента, как Иша достала мешок.

– На юг? – спросила мать.

– Да.

Тишина. Не та, из которой растёт ссора. Другая. В которой одна женщина смотрит на другую и видит: не удержит. Знала давно. Может, с тех пор, как дочь научилась читать и стала задавать вопросы, на которые в деревне не было ответов.

– Хотя бы нож наточи.

Иша точила нож на пороге, и звук был ровный, ритмичный – камень по железу, камень по железу. Мать ушла и вернулась с ещё одной лепёшкой, завёрнутой в ткань. Положила в мешок, ничего не сказав.

Иша поднялась. Нож теперь резал – она проверила на нитке.

– Я вернусь.

Мать кивнула.

Иша закинула мешок на плечо. На мгновение задержалась взглядом на храме Отца-Солнца – маленьком, из тёмного камня, с пустым проёмом вместо двери. Без жреца. С тех пор как отец умер, туда заходили только козы. Порог зарос пылью.

Она отвернулась и пошла.

Небо на юге было тёмным, хотя до рассвета оставался час. Тёплый ветер нёс запах сухой травы и чего-то ещё – горького, незнакомого. Деревня спала за спиной. Дорога лежала впереди, бледная в свете последних звёзд.

Иша шла, и тупой-теперь-острый нож бил по бедру в такт шагам.

* * *

Солнце поднялось, когда Иша миновала последние ячменные поля. Знакомые поля – старый Гирсу жаловался, что колосья в этом году тощие, и Иша видела: тощие, да. Но живые. Оросительный канал тянулся вдоль дороги, мутная вода несла ил и обрывки тростника. Нормальная вода. Нормальный ил. Она сорвала стебель дикого укропа, растёрла между пальцами, понюхала – резкий, зелёный запах, от которого хотелось чихнуть. Мир был таким, каким она его знала.

К полудню канал обмелел.

Иша заметила не сразу – шла, жевала хлеб, считала шаги, чтобы не считать мысли. На тысяче двести сорок каком-то глянула вниз. Вода стояла в канале не выше ладони, и та – бурая, с маслянистой плёнкой, в которой не отражалось небо. Берега потрескались, как пятки Нури в конце лета – мать мазала их жиром, а он опять бегал босиком. Дальше вдоль русла – сухое дно, серая корка, и в трещинах ни червей, ни жуков. Ничего.

Она села на корточки. Потрогала корку – тёплая. Не от солнца. Тепло шло снизу, из земли, как от печи, в которой ещё не остыли угли.

Иша вытерла пальцы о подол и пошла дальше.

Деревья по обочинам стояли зелёные, но листья на южной стороне крон отливали жёлтым – будто осень пришла с одного бока и замерла. Тамариски, обычно гибкие, торчали жёстко: ветви не качались, хотя ветер дул ровно и густо, как дыхание из горна. Трава по обочине была не того цвета. Не выгоревшая – выцветшая, словно её долго мочили в горячей воде. И запах. Тот самый горький, незнакомый, что она поймала ещё ночью. Теперь он лежал на языке плотно, и не перебивался ни укропом, ни хлебной коркой.

Птицы пели ещё утром. Иша попыталась вспомнить, когда перестали, и не смогла.

Она остановилась, чтобы отпить из фляги, и тогда увидела следы.

Дорога здесь была утоптанная, плотная – глина пополам с щебнем. Колёса оставляли на ней едва заметные полосы. А эти вмятины уходили в глину на два пальца. Три пальца – широкие, с тремя бороздами впереди каждого, будто кто-то воткнул в землю вилы и протащил вперёд. Расстояние между следами – четыре Ишиных шага. Она вымерила. Четыре с половиной. Левая цепочка глубже правой, будто существо хромало. Или несло что-то тяжёлое на одном боку.

Иша присела и положила ладонь в ближайший след. Пальцы не достали до краёв. Глина на дне была тёплой – нет, горячей, как миска с похлёбкой, которую только сняли с огня.

Что-то прошло здесь. Недавно. Что-то размером… Иша посмотрела на борозды когтей, на глубину вмятины. Что ходит на трёх пальцах? Что весит больше быка? Что оставляет горячие следы?

Ни один из этих вопросов не имел ответа, который ей бы понравился. С каких пор это перестало её останавливать?

Она поднялась, отряхнула ладони и двинулась по следам на юг. Потому что – ну а зачем она шла сюда. Не за ответами, которые ей понравятся.

К вечеру воздух стал таким плотным, что его хотелось раздвигать руками. Горизонт на юге размывался красным – не закат, закат был за спиной. Это тлело что-то другое, далёкое и широкое, как пожар, у которого нет краёв. Иша съела остатки сыра, нашла выемку между корнями старого тамариска – мёртвого, с корой, отслоившейся пластами, – расстелила накидку и легла на бок, лицом к дороге. Нож положила рядом, рукоятью к руке. Глупая предосторожность. Против того, что оставляет такие следы, нож – что укроп против чумы. Но рукоять была деревянная, гладкая, нагретая ладонью, и от неё пахло домом.

Она заснула быстрее, чем рассчитывала – ноги гудели, спина ныла, и тело решило за неё.

Проснулась – от ритма.

Не звука – ритма. Земля толкала её в рёбра, в бедро, в скулу. Мерно. Тяжело. Иша лежала, вжавшись в корни, и считала удары – раз, два, три – и каждый следующий ближе, отчётливей, как шаги того, кто не торопится, потому что ему некуда торопиться, потому что всё, от чего ты можешь бежать, бежит медленнее.

Она перекатилась на живот. Пальцы нашли нож.

Встала – колени дрожали. Знала, что незачем. Колени не перестали. Воздух пах горелым камнем – тем же, что на крыше, только ближе, гуще. Красное зарево на юге поднималось выше, чем вечером, и луна в нём выглядела бледной, почти лишней.

На дороге – в тридцати шагах – стояло.

Иша не нашла слова. Тело – массивное, литое, тёмное на фоне красного неба. Выше амбара. Шире. Ноги – колонны, уходящие в пыль, и пыль вокруг них курилась, как над угольной ямой. Контуры плыли в горячем воздухе, и Иша не могла разобрать – шкура, чешуя, панцирь. Что-то сплошное, бугристое, как оплавленная порода.

Два глаза.

Оранжевые. Без зрачка – или весь глаз зрачок, одна сплошная радужка цвета раскалённой меди. Они не мигали. Они смотрели на неё, и в них было что-то – не злоба, не голод. Что-то большее. Или меньшее. Иша не знала.

Нож в руке весил ровно ничего.

Она стояла, и оно стояло, и между ними лежали тридцать шагов выжженной дороги, и красное небо горело на юге, и ничего не происходило – кроме того, что всё, абсолютно всё, изменилось.

Глава 2 – Тот, кто хоронит своих

Северная стена держала ветер.

Малхар положил ладонь на гребень – камень ещё хранил жар трёхдневной плавки. Хороший жар, глубокий. Не поверхностный, какой бывает от костра, а тот, что меняет породу изнутри. Гранит сплавился с базальтом в месте шва, тёмная полоса бежала вдоль кладки неровной жилой. Он провёл пальцем. Шершаво. Пузырь воздуха – здесь, у края. Через год начнёт крошиться.

Запомнил. Поправит.

Цитадель поднялась из скального хребта за три дня и две ночи. Иррадан плавили породу, дарагх ломали и складывали. Камень ложился по лекалам, которые Малхар носил в голове – стены, контрфорсы, углы отклонения. Людям эти углы резали глаз: слишком острые внизу, слишком тупые наверху, арки не там, где ждёшь, пропорции тяжелее человеческих. Но людей здесь не было. А его дарагх не помещались в людские дверные проёмы.

Он смотрел на север. Долина лежала серая, припорошённая пеплом. На западном склоне торчали обугленные стволы – лес сожгли в первый день. Не для дров – для обзора.

Внизу, у подножия восточной стены, четверо кхаш волокли известняковую глыбу. Мелкие, кривые, они двигались рывками, дёргано, но слаженно. Верёвки врезались в бугристые плечи, скрипели. Пятый кхаш – Сутт, по хромоте видно – ковылял рядом, подпирал глыбу, когда та кренилась на неровностях. За ними трое дарагх разравнивали площадку перед воротами, вминая щебень в землю ногами, от которых шёл пар. Рядом иррадан оплавлял стык двух плит – воздух дрожал, пах горелым кремнем и чем-то медным, тяжёлым.

Муравейник. Каждый знает свой камень, свою тропу, своё дело.

Малхар перевёл взгляд на юго-западную башню. Верхний ярус ещё открыт – не успели перекрыть. Навес из шкур, временный. Рохан и двое молодых дарагх крепили балки, вбивая их в пазы, выплавленные этим утром. Балки – железное дерево из прошлого мира, последние запасы. Рохан работал медленно: правая рука плохо гнулась после перековки, и он компенсировал весом тела, наваливаясь на балку, чтобы загнать её в паз. Некрасиво. Но держало.