Григорий Павленко – Искра (страница 1)

Григорий Павленко

Искра

Элеонора Отиро

ИСКРА

Искра – Пламя – Пепел

Глава 1 – Красное небо

Колодец был горячим. Не тёплым – горячим, как остывающий тандыр, как камень, пролежавший весь день на солнце. Только солнце село три часа назад.

Иша сидела на крыше амбара, подтянув колени к груди, и смотрела на юг. Мать думала, что она спит. Мать вообще много чего думала – например, что дочь не лазает на крыши, не читает по ночам и не трогала воду в колодце после захода.

Иша трогала – позавчера вода была нормальной, вчера тёплой, и она решила, что показалось, а сегодня обожгла пальцы.

А ещё было небо.

Красное – третью ночь подряд. Не закатное, не рыжее: густое, тяжёлое, цвета граната, разрезанного пополам. Вчера зарево лежало за Хребтом Ашши, далёкое, как чужая беда. Сегодня оно поднялось над горами. Перевалило через них. И Иша никак не могла отделаться от мысли, что оно ползёт – медленно, как разлитое масло по столу, – на север.

К ним.

Она потёрла обожжённые пальцы о льняную тунику. Пахло сухой глиной, козьим навозом от загона внизу и – чуть-чуть, на самом краю – чем-то горелым. Не дымом от тандыра, не кизяком. Чем-то другим. Как если бы жгли камни. Иша не знала, можно ли жечь камни, но запах был именно такой.

Земля вздрогнула – коротко, мелко, будто огромное животное повернулось во сне. Козы в загоне всхрапнули разом, и одна ударила копытом в стенку. Третью ночь они не давали молока. Мать списывала на жару, но жара стояла всё лето, а козы перестали доиться только теперь.

Иша любила задавать вопросы. Отец говорил – это дар Отца-Солнца, любопытство. Мать говорила – это наказание. Мать, пожалуй, была ближе к истине. Потому что нормальный человек, увидев красное небо, закрыл бы ставни и лёг спать. А Иша полезла на крышу.

Внизу, между домами, мелькнул огонёк – масляная лампа. Кто-то шёл по улице. Иша легла на живот и свесила голову за край, прижимаясь подбородком к тёплому саману. Двое. Нет – трое. Мужчина нёс на плече мешок, женщина вела за руку ребёнка, и они шли не к колодцу, не к каналу. Они шли к северной дороге.

Третья семья за два дня.

Иша перевернулась на спину. Красное небо висело над ней, и от него было светло – неправильно светло, потому что луна стояла тонким серпом и не могла давать столько. Тени от амбарной стены лежали не там, где должны. Иша это заметила ещё вчера. Сегодня проверила – и точно: тени падали не от луны. От зарева.

В отцовских книгах – тех, что мать сложила в сундук и которые Иша читала тайком с десяти лет – было про огненные знамения. Отец-Солнце посылает свет, чтобы предупредить. Но предупредить о чём – книги не сходились. В одной говорилось о войне. В другой – о голоде. В третьей, самой старой, с ломкими страницами и буквами, которые расплывались, если на них дышать, – о разрыве.

Иша не знала, что такое разрыв. Книга не объясняла. Или объясняла дальше, но последних страниц не хватало – кто-то вырвал.

Внизу хлопнула дверь, и Иша дёрнулась, стукнувшись локтем о край крыши. Голос – старый, сухой, неторопливый. Фахри. Старуха стояла у своего дома через улицу и разговаривала с соседкой Умм-Сахль. Слов Иша не слышала, но видела: Фахри выносила на порог узлы. Один, второй, третий. Складывала у стены, аккуратно, как складывают, когда знают, что утром надо будет быстро погрузить на осла.

Фахри не спорила. Не шепталась, не гадала. Фахри собиралась.

Иша слезла с крыши – спрыгнула на козий загон, оттуда на землю, – и босые ступни обожгло. Земля была тёплой. Не раскалённой, нет. Но ночью, после трёх часов без солнца, земля должна быть прохладной. Иша знала это, как знала, что вода в колодце не кипятится сама, а козы не перестают доиться от скуки.

Она подошла к Фахри. Старуха подняла голову – невысокая, жилистая, с руками, похожими на виноградные корни.

– Ты почему не спишь? – спросила Фахри без удивления. Словно ждала.

– А ты почему пакуешь?

Фахри посмотрела на юг. На красное зарево, которое мягко светилось над Хребтом Ашши, и от которого всё вокруг – стены, дорога, морщины на лице Фахри – казалось облитым разбавленной кровью.

– Когда я была маленькой, – сказала Фахри, и голос её не дрогнул, – небо стало таким же. Красным. Мы жили южнее – два дня пути отсюда. Мать говорила, что боги сердятся. Отец говорил, что это пожар за горами. – Она положила ещё один узел на стопку. – Потом пришли демоны. Потом деревни не стало.

Иша открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Демоны – это…

– Я не знаю, как их назвать, – перебила Фахри. Она впервые посмотрела Ише в глаза. – Я знаю, что небо было красным. А потом моей деревни не стало. – Пауза. – Я не собираюсь ждать, пока узнаю, как это называется правильно.

Она вернулась в дом. Дверь закрылась.

Иша стояла на тёплой земле, босая, в ночной тунике, и смотрела на юг. Зарево пульсировало – медленно, тяжело, как бок спящей козы, только эта коза лежала по ту сторону гор и была размером с небо.

Она должна была пойти спать. Лечь, закрыть глаза, утром помочь матери с хлебом.

Вместо этого Иша пошла к отцовскому сундуку.

* * *

Иша проснулась от крика.

Не испуганного – злого. Кто-то ругался у колодца, и голос был хриплый, надтреснутый, как у старого Бассама, когда ему наступали на больную ногу. Она села на циновке, моргая, – свет бил через щели в ставнях, жёлтый, плотный, утренний, и она сразу поняла: проспала.

Внизу загремела посуда. Мать.

Иша натянула тунику, стянула волосы платком и спустилась по лестнице, считая ступени босыми ногами: глина нагрелась только до третьей, дальше ещё прохладная – значит, солнце невысоко, значит, проспала не сильно.

Мать стояла у тандыра, спиной к ней. Лепёшки уже пахли – кунжут и горячее тесто, – но движения были не утренние. Резкие. Мать шлёпнула тесто о стенку тандыра, как пощёчину.

– Третий, – сказала мать, не оборачиваясь.

– Что – третий?

– Караван. Не дошёл.

Иша вышла во двор. Деревня гудела – негромко, по-утреннему, но с той нотой, которая появляется, когда люди не знают, чего бояться, и злятся на это. У колодца стоял Бассам, и рядом – Тарик-мясник, и ещё трое, и все говорили одновременно. Бассам размахивал палкой, будто караван можно было пригнать ударами по воздуху.

– Соль, – бросила соседка Хинд, проходя мимо с кувшином. – Неделя. Может, полторы, если экономить.

– Масло?

– Две.

Хинд пожала плечами – жест, который означал не «всё равно», а «что я могу». Иша знала этот жест. Вся деревня умела его делать.

Она подошла ближе к колодцу. Бассам рассказывал: послали двоих навстречу, те вернулись ни с чем. Дорога пуста. Не ограблен – просто не пришёл. Как два до него.

– Уходить надо, – сказал Тарик. Он скрестил руки на груди, и руки у него были такие, что мяснику полагались. Большие, красные, привычные к работе. Сейчас они ничего не держали. – На север. Как Фахри.

– Фахри ушла от демонов, – сказала Иша.

– А мы от чего уходим? – Тарик посмотрел на неё сверху. – Ты знаешь? Я не знаю. Никто не знает. Караваны не приходят, небо красное, и старуха третью ночь не спит.

– Так, может, сначала узнать?

Тарик хмыкнул и отвернулся к Бассаму. Иша поняла: никуда он не пойдёт. Ждать.

Все решили ждать.

По дороге обратно она наткнулась на Нури. Брат сидел на заборе – опять на заборе, у него с заборами был роман, – болтал ногами и щурился на юг, будто мог увидеть что-то за линией горизонта, где пыль смешивалась с маревом.

– Иша! Правда, что там великаны?

– Кто тебе сказал?

– Фарид.

– Фарид врёт.

– А может, не врёт?

Она потрепала его по голове – волосы горячие от солнца, колючие, – и не ответила. Нури соскочил с забора, как обычно, на обе ноги сразу, и как обычно, чуть не упал.

Мать поставила перед ней лепёшку с сыром. Козий, солоноватый, знакомый до невозможности. Иша ела и думала. Мысли были простые: соль – неделя, масло – две, караванов не будет, проверить, что за красным небом, – некому, потому что мужчины не пойдут – семейные, осторожные, а те, кто не осторожный, – напуганные. Бежать на север – от чего? Никто не видел. Никто не проверял. Три каравана исчезли, и вся деревня смотрит на юг, как Нури с забора.

Кто-то должен дойти и посмотреть.

Она доела сыр, вытерла руки о тунику и встала.