Григорий Павленко – Искра (страница 14)
Рядом с ней – горячее.
Малхар дошёл до угла. Просадка – два пальца. Положил ладони. Жар пошёл в камень. Шов раскалился, потёк. Привычное движение, правильное. Работа.
Снизу доносился её голос. Читала. Дарагх слушали. Шесть. Вчера не было ни одного. Сегодня – шесть.
Завтра будет больше.
* * *
Ночь легла на цитадель тяжело, без ветра.
Малхар стоял на стене – на том же месте, где утром плавил шов. Камень здесь был другим: его и её работа – его жар и её руки, подававшие камень. Поверхность ещё хранила следы дневного труда – оплавленные швы, вмятины от его пальцев, крошка в углублениях. Рядом, у края – царапины на граните. От её камней. Она ставила их сюда, и острые края скребли по породе, оставляя белёсые полосы. Мелкие. Неглубокие. Временные – первый дождь смоет.
Снизу – голос.
Она не спала. Сидела во дворе, у водосборника, и Амбар лежал рядом – тёмная громада, хвост обёрнут вокруг её ног, голова у неё на коленях. Книга была раскрыта, и голос шёл ровный, негромкий, и слов Малхар не разбирал, но интонацию слышал – мягкую, ровную, с тем странным теплом, которое не имело отношения к огню. Человеческое тепло. В голосе – как в ладони, которую она клала на камень.
Дарагх сидели вокруг неё. Малхар не считал – по тишине, по тому, как замер двор, как затихли даже кхаш в нижних ярусах, – их было больше шести. Может, десять. Может, все, кто не стоял на дозоре. Они пришли сами. Она не звала. Она никого здесь не звала – ни его, ни их, – и все приходили.
Он не пошёл вниз.
Руки лежали на камне. На тех местах, где днём лежали её – вот здесь она ставила обломок, вот здесь упиралась ладонью, когда блок кренился, и камень запомнил давление, и если провести пальцем – ничего. Человеческие руки не оставляют следов на камне. Но Малхар знал. Помнил. Как помнил хват Ургаха, как помнил паутину Кеотана, как помнил ожог на чужой ключице в мире с фиолетовым небом. Руки запоминали то, что голова запрещала.
Камень был тёплым.
Или это он.
Внизу её голос поднимался к звёздам – чужим, холодным, безымянным, которым он не стал давать названий, – и дарагх молчали, и кхаш молчали, и ночь слушала, и Малхар стоял на стене, и не шёл вниз, и руки лежали на камне, и камень темнел под его ладонями – медленно, ровно, как темнеет всё, к чему он прикасается слишком долго.
Стена требует внимания.
Стена всегда требует внимания.
Глава 7 – Подарки
Камень лежал у входа в нишу.
Гладкий, размером с кулак, с прожилками кварца, которые ловили утренний свет и мерцали, как жилки в тесте, когда мать раскатывала его тонко-тонко. Иша подняла камень, повертела. Тёплый. Тяжелее, чем выглядит. Одна грань – плоская, отполированная до блеска, будто кто-то тёр о кожу. Другая – шершавая, необработанная, с запахом мокрой земли.
Амбар сидел в трёх шагах – голова чуть набок, уши повёрнуты к ней, оранжевые глаза не мигали.
– Это ты? – спросила Иша.
Амбар не пыхнул. Не шевельнулся. Сидел с тем выражением, которое Иша уже научилась читать: абсолютная, каменная невинность. Ни один пёс в мире не умел врать хуже.
– Спасибо, – сказала она.
Амбар заурчал – низко, коротко – и поднялся, и пошёл к кормовой яме, как будто ничего не произошло, тяжёлый, бесшумный, с преувеличенным достоинством. Хвост качался из стороны в сторону, задел стену – каменная крошка посыпалась.
К вечеру у входа лежал второй камень. Тёмный, с медной искрой внутри. Красивее первого.
* * *
На третий день – кость.
Белая, гладкая, размером с её руку от локтя до пальцев. Не человеческая – Иша проверила, повертела, прикинула форму сустава. Не человеческая. Скорее что-то крупное, рогатое. Может – горный козёл. Может – что-то, чему она не знала названия. В этом мире, рядом с цитаделью, «чему она не знала названия» было нормой.
Амбар лежал у стены – невинный, огромный, с закрытыми глазами, – но один приоткрылся, когда она подняла кость, и тут же закрылся обратно.
– Мило, – сказала Иша. – Очень мило. Это подарок? Или намёк?
Урчание. Низкое, короткое. Одобрение.
На четвёртый – оплавленный шлем. Маленький, медный, с вмятиной сбоку и следами копоти, – как котелок, который забыли в тандыре. Из какого-то другого мира? Из какой-то другой войны? Иша примерила – велик, съехал на нос. Амбар пыхнул.
– Не смешно.
Второй пых. Длиннее. Определённо смешно.
Иша поставила камни друг на друга – два, пирамидой, – положила кость рядом, шлем сверху. Пирамида подарков. Амбар подошёл, обнюхал конструкцию, ткнулся мордой – всё рухнуло. Он отступил. Посмотрел на Ишу. Снова – каменная невинность.
– Ты невозможный.
Она собрала пирамиду заново. Амбар лёг рядом и положил голову ей на ступню. Тяжёлую, горячую, как камень от печи. Ступня онемела через минуту. Иша не убрала.
* * *
Кузница пахла иначе, чем вся цитадель.
Камень здесь был горячее – а Иша думала, что привыкла к жару, но нет, у кузницы жар стоял стеной, плотный, тяжёлый, с привкусом раскалённого железа на языке. Другой запах, не каменный – металлический, острый, от которого першило в горле и слезились глаза. Она стояла в дверях, и от косяка шло тепло, как от бока живого существа.
Малхар работал.
Иша видела, как он чинил стену. Видела, как плавил шов – ладонь на камень, жар из руки, и камень тёк. Но это было другое. Стена – ремонт. Привычка. Кузница – нечто, от чего у неё перехватило дыхание, и она не поняла, почему перехватило, а потом поняла – и стало хуже.
Он стоял у наковальни, и руки его были в огне.
Не рядом с огнём. В нём. Пальцы погружались в расплавленный металл, как в воду, и металл тёк между ними – красный, белый, ослепительный, – и Малхар мял его, формовал, сжимал. Без клещей, без молота. Руками. Трещины вдоль предплечий раскрылись – свет изнутри, жаркий, медный, пульсировал в ритме, который она уже знала. Его пульс. Лицо – сосредоточенное, неподвижное, с опущенными веками – было чужим и одновременно таким знакомым, что у Иши сжалось в животе. Вот здесь, на скуле, шла трещина, раздваивалась у виска. Вот здесь, на челюсти, – тень, которая появлялась, когда он стискивал зубы.
Свет из трещин падал на стену кузницы – красноватый, дрожащий, живой. Тени от его рук двигались по камню, как тени от пламени в печи.
Красивый.
Слово пришло и осталось. Не то слово, которое говорят о парнях в деревне – Бассам был красив, и Тарик-мясник, если не смотреть на нос. Не то слово. Другое. Красивый – как красив закат, когда он слишком яркий и смотришь, зная, что ослепнешь. Красивый – нечеловеческой, незнакомой красотой, от которой не отводишь глаз, даже когда нужно отвести.
Иша стояла в дверях. Жар оседал на коже, высушивал губы, выпаривал пот, не давая ему выступить. Она не знала, сколько стоит. Долго. Достаточно долго, чтобы камень косяка нагрел ей плечо через рубаху. Достаточно долго, чтобы рубаха потемнела от жара.
Малхар обернулся.
Не резко – медленно, как оборачиваются, когда знают, что кто-то там, и знают давно. Жёлтые глаза нашли её. Руки замерли в металле – красное свечение пульсировало между пальцев. На секунду – воздух между ними загустел, горячий, как внутренность печи.
Иша не отвернулась.
Он – первый. Опустил взгляд. Вернулся к металлу. Руки двигались, формуя, – и Иша видела, как дрогнула челюсть. Коротко. Мелко. Он стиснул зубы.
Она отлепилась от косяка. Ушла. Плечо горело сквозь ткань – красное пятно, которое потом потемнеет. Губы пересохли до трещин.
Руки в огне. Металл между пальцев. Свет из трещин.
Иша шла по коридору и не могла вспомнить, куда шла.
* * *
Вечером она достала книгу.
Привычка – старая, из дома. Отец читал вслух каждый вечер, и мать засыпала под его голос, и младший брат засыпал, и козы за стеной засыпали, – и Иша не засыпала, потому что хотела дослушать. После отца читала она сама – себе, молча. Потом вслух – потому что молча стало слишком тихо. Потому что голос отца жил в этих словах, и если не произносить их – он умирал.
Она сидела у водосборника, на тёплом камне, скрестив ноги. Книга на коленях – потрёпанная, с загнутым углом, переплёт потрескался вдоль корешка. Страницы пахли домом: дымом, сухой травой, чем-то мучным. Здесь, среди раскалённого камня и запаха руды, этот запах был как глоток воды.
Иша открыла на знакомом месте. Легенда об Отце-Солнце – длинная, певучая, со словами, которые не встречались нигде, кроме этих страниц. Отец переписывал их аккуратным мелким почерком с наклоном влево.
–
Амбар поднял голову. Ухо повернулось к ней – тяжёлая пластина, медленно, как поворачивается каменная дверь.
Иша читала.
–