Григорий Неделько – Страшные рассказы (страница 8)

Достигнув каменного конуса-великана с косыми рёбрами, без боязни утыкающегося "шпилем" в считанные мелкие белые облака, в сторону бессменного жилища богов, американец облокотился о шершавую, почти не нагретую жарой стену и, задрав голову ввысь, сипло выкрикнул слова победы. Если кто и слышал сей отчаянно самозабвенный громкий возглас, смесь безмерной радости и изнуряющей усталости, то только лишь бессменная стражница и предвестница Хеопсовый пирамиды, крылатая Сфинкса, потрёпанная годами и утерявшая в них несколько важных частей тела-гиганта, и в их числе разрушившийся с течением эпохи, до удивительности правдоподобно высеченный нос. Отдышавшись, насколько позволяли порядком износившийся в путешествии организм и своевольная, жестокая природа, он двинулся вдоль тысячелетнего сооружения, отыскивая и глазами, и, что скорее, руками дверь ведущего внутрь хода. Вытоптав вдоль пирамиды узкую кривоватую дорожку протяжённостью около сотни шагов, он, радостный и усталый, начиная теряться в изматывающем пространстве и сбиваться в странно и значимо растянувшемся времени, наконец наткнулся на длинные, полускрытые песком, тёмные прямоугольные линии.

Сняв с пояса лом – наряду с факелом и кремнием, единственное из инструментов и оружия, к счастью, не потерявшееся на изнурительном пути к гробнице Хеопса, – он вставил металлический язычок в одно из вертикальных углублений, разграничивающее три массивные створки всё из того же многолетнего камня. Приналёг, потом надавил, нажал изо всех сохранившихся сил; со лба устремился вниз, в глаза, на щёки и к губам, не только образовавшийся на пятидесятиградусной смертельной духоте, но и вызванный могучими усилиями пот. Минули секунды – будто крохотные вечности; со стуком отлетел назад лом, и створка чуть приоткрылась. Сызнова переведя дух, историк оборотился за потерянной вещью, вернул её в расширенную дыру и, поборовшись, довёл ширину прохода до полуфута, а спрятав лом и уперевшись в многофунтовую створку ладонями – до полуярда. Американец шумно выдохнул, поправил сбившийся набок тюрбан и замер на секунду от какого-то спонтанного, необъясняемого волнения-предчувствия. Когда волна нежданного беспокойства схлынула, пожал плечами, запахнулся в полоскающиеся на ветру одежды и всё-таки заставил себя не мешкать перед столь близкой, манящей финишной чертой – прошмыгнул в плотную искусственную темноту, казавшуюся непроницаемой в ярких лучах беснующегося солнечного желтка.

Сперва ощущения пропали слаженно и мгновенно, точно их заставил растечься и схлынуть водопад непривычных образов, – вот только никаких образов не было, а кругом, застилая взгляд, мешая двигаться, сосредотачиваться и, пуще того, думать, стопоря желания и окуная в томительную неотгаданность, расплылась, расползлась чернильная темень. Он не двигался, тратя удлинившиеся в часы секунды на то, чтобы привыкнуть, успокоить сбитое дыхание, решиться идти вперёд, к цели, и в деталях осмыслить дальнейшие свои поступки. Зрение возвратилось, забирая в небытие непроизвольное волнение перед концентрированным мраком, то есть сыном и наследником ночи-прародетельницы, из которой появились на свет все живые существа; теперь касались взора новые, неизвестные доселе предметы, части обстановки, атмосфера древности и пыльности и словно бы сдавливающая со всех сторон матовая чернь. Кое-что проступало из-под плотной завесы, но слишком малое и слабое, чтобы говорить об оном с уверенностью и позволить страннику продолжить путь. Он достал из небольшой сумочки на поясе кремень и факел, поднёс факел к стене, тускло мерцающей по воле лучей, что пробивались из-за приоткрытой створки, чиркнул о стену кремнием – иначе неудобно, – высек искру и зажёг ей молчащее светило из дерева и соломы. Оно тотчас вспыхнуло, заиграло огнями и бликами, заплясало весёлым густо-оранжевым языком и, раскидав бойкие световые потоки в сковывающие глаза и движения тени, указало гостю с далёкого северо-американского материка спрятанную под угрюмым покровом дорогу.

С удовольствием, изумлением и необходимой любознательностью вертя головой, путник зашагал по хладным плитам, шуршащим мельчайшими осколками камней; он восстанавливал в голове план внутренностей пирамиды, скопированный с карты, принадлежащей одному из исторических музеев США. Копию он потерял – скорее всего, во время сумбурного пересечения границы Египта, когда договаривался со стражами и менял коней на верблюдов; благо, на память искатель приключений не жаловался, и это позволяло ему надеяться на удачный исход рискованной авантюры. Причина же, по которой всё затеялось, маячила где-то рядом, так близко, что сложно было поверить, и он шёл к ней, сопровождаемый пульсирующим полупрозрачным ореолом света, танцующей тьмой и вальяжно, непрерывно тянущимися стенами туннеля.

Чуть погодя он наткнулся на тёмные и от времени ещё более почерневшие, полые металлические трубки на стенах; трубки удерживались вделанными в камень кольцами того же происхождения и цвета. Сюда, в минувшую эпоху, древними египтянами – хранителями Великой пирамиды, помещались для гостей гробницы факелы, толстые деревянные палки с легко воспламеняющимся, собранным из соломы навершием, что прикрепляли проволокой к длинному основанию из дерева и смачивали в масле. Развешанные по всему пути внутрь гробницы и из её чрева, "устройства" дарили свет и чувство простанства, а также ощущение утекающих секунд, минут, часов; они заметно упрощали поиск нужной комнаты, в том числе самой посещаемой из них – царской усыпальницы. Сейчас, увы, держатели пустовали, и тому, кто проник в священные места, оставалось надеяться лишь на собственный факел, свою сообразительность и благоволеющую, переменчивую, строптивую госпожу Удачу.

По-прежнему тёмное до невидимости впереди и позади, рукотворное жерло каменного храма будоражило фантазию, увлекало и настораживало, пугало намёками светотени, правдивыми и выдуманными шорохами, иллюзорными изгибами пола, потолка и тропинки меж ними. Американец, впрочем, не спешил тревожиться – наоборот, жадно во всё вглядывался, схватывая и запоминая элементы небогатой, однако до дрожи впечатляющей обстановки.

Отнюдь не сразу заприметил он рисунки на песчаного цвета стенах, а, вернее, отвлёкся на них, перестав приглядываться, прислушиваться и приноравливаться к окружающему, выныривающему со дна омута великолепию. Застыв на полушаге, обернулся, приблизил пылающий факел и пробежал глазами по резным, простым, но невероятно насыщенным самобытностью и живостью фигуркам; испытав волнение, какое настигает подлинного художника или ценителя пред ликом неоспоримого шедевра, нагнулся к изображению, чтобы в подробностях ухватить абрисы, черты и линии. То, что он увидел, поражало: человеческая фигура с головой крокодила; другой человек, в одеждах фараона, со скипетром в руке; жук, держащий над головой круг солнца; несколько людей пред троном, на котором восседает обожествляемый правитель; череда фигур с главами животных – настоящие боги, равные по величию, уму и силе светлому владыке; последовательность картинок, являющихся подробными воспоминаниями о ритуальных казнях преступников, неверующих и еретиков; восхождение на престол очередного монарха… Американский мореплаватель и исследователь восхищённо покачал головой: сдержать эмоции не удавалось, да и не желалось; бросив взгляд налево и направо, по оси времени, где растекалась рекой предолгая история Египта, полная бурь, войн и свершений, он приказал себе отвернуться и вновь застучал в вековечной тишине сандалиями по гулким плитам коридора, уходя в спавшую до сих пор даль.

Напряжение, вначале мизерное, крепло от минут, если не от секунд; он двигался по вырубленным в бессловесном камне проходам – змеям-гигантам, что непрестанно вытягивались прямо, изворачивались под углами, пересекали друг дружку и уползали куда-то глубоко-глубоко. Хотелось перейти на бег, однако усилием таявшей воли удерживал себя; размеренно, уверенно, терпеливо одолевал он шаг за шагом и не забывал, подсвечивая факелом, окидывать внимательным взором стены и передний край тропки, выглядывая долгожданную арку, каковая не продлит нервного блуждания впотьмах, но приведёт в искомое помещение-склеп с фараоновым саркофагом.

Пыхающий огнём светильник померк, язычки пламени, колеблющегося на его деревянной макушке, укоротились и замедлились, а стародавняя ночь внутри пирамиды опять подступила к историку, когда он с замиранием сердца обнаружил перед собой каменную плиту с надписями и рисунками, скрывающую – он был наикрепчайше в том уверен – последнее пристанище божественного Хеопса. И на сей раз отважный человек применил грубую, но эффективную силу, вставив лом в прогалину между дверью и стеной и нажав посильнее. С шершавым, громогласным шумом отъехав в сторону, препона явила алкающему и восхищённому взору матовую, совсем чёрную ровную прорезь портала, тут же напомнившую раскрытый в беззвучном крике рот. За порогом просматривалась не хитрая путеводная тропка, ставшая уж привычной, – нет, там маячило четырёхугольное помещение, и что-то, кажется, продавливалось сквозь мрак, некое сооружение или больших пропорций предмет. С хрипом выдохнув и снова вдохнув, не веря, что нашёл гроб овеянного мифами Хеопса, совершил настоящий подвиг, претворил в жизнь мечту и закончил месяцы странствий, с ужасом и жаждой мужчина ступил внутрь помещения.