Григорий Неделько – Страшные рассказы (страница 7)

Спаслась лишь девушка. Разбудив, я подталкивал несчастную к окну. Прыгать страшно, хотя гораздо страшнее задохнуться и угодить в пасть к безжалостному огню. Схватив пустую бутылку, приткнувшуюся горлышком к низу кровати, девушка разбила ей стекло. Подойдя, подвигала крупные осколки. Какие-то удалось сбросить, какие-то – вытащить. Пленница порезалась, но обращать на это внимание не было времени. Цепляясь за раму, она забралась в оконный проём. В руки впились мелкие остатки стекла, и из ног закапала кровь. Симпатичное личико морщилось от боли и ужаса; на глазах выступили слёзы. Наконец девушка спрыгнула на землю и, оступаясь и постанывая, припустила по освещённой пожаром, наезженной лесной дороге.

Позади разгорался яркими красками потерявший хозяев домик. Вскоре жаркая волна объяла здание с крышей, и оно превратилось в пепел, как совсем недавно – ограбленный магазинчик.

А перед этим я подсказал полиции, как и где искать. Как – по следам шин. Где – в тульском лесу.

У каждого свои ограничения. Однако существуют границы, запретные для любого существа, будь оно человеком, зверем или работником Незримого Комитета. Мы не управляем судьбой – лишь стараемся помочь и подсказать. Подтолкнуть в верном направлении. Впрочем, не стоит уповать на нас одних. Если вы вдруг окажетесь на распутье, подумайте, и наверняка вам удастся решить ситуацию без вмешательства Незримого Комитета.

Но наши сотрудники, конечно, никогда не оставят вас без присмотра. Можете быть в этом уверены.

Погибель в Великой пирамиде

Слово ведающего

События, о которых пойдёт речь далее, вовек не стали бы достоянием не то что рода людского, но даже одного-единственного человека, если бы я, заручившись поддержкой некоего малоизвестного писателя, не решился, вопреки любым ограничениям и пренеприятным возможностям, поведать о случившемся миру. Сам я, в силу обстоятельств непререкаемой важности, не сумел бы передать события на бумаге, посредством пера и чернил; тем лучше, на мой взгляд, для каждого вероятного чтеца сего исторического труда, что отыскался автор, не побоявшийся взглянуть в лицо фактам и изложить их беспристрастно, ярко, реалистично.

Проживал мой помощник в год, на пару столетий вперёд отстоявший от даты, когда и произошла эта удивительная и пугающая, с точки зрения обычного, здравомыслящего человека, история. Писатель, на чьи плечи оказалась возложена задача в высшей степени сложная и противоречивая – хоть он, до поры, и не подозревал того, – обитал в одиноком хилом домике на краю Каира; мы с ним, если позволено будет так выразиться, находились в особого рода соседстве. Придя в его скромную обитель посреди ледяной пустынной ночи, я застал автора лежащим на более чем скромной постели, с глазами, покрасневшими от бессонницы, и избороздившими лоб глубокими морщинами – следами порядком утомившей задумчивости и давнишнего творческого кризиса. Представившись хозяину домика, я, с его добровольного, выраженного с великой охотой согласия, расположился в той же комнате, что и паладин пера и папируса. Два или три часа провели мы в оживлённой, безумно интересной обоим беседе, выведывая друг у друга всё новые и новые новости, кои бы мы никогда не получили, если б не наша неожиданная и счастливая встреча. Впрочем, знакомство двух одиноких и совершенно не похожих личностей представлялось внезапным лишь гостеприимному писателю; я-то прекрасно знал, что совпадения, загадки и преувеличения, где бы люди их ни выискивали, – только отражения, далёкие или близкие, чёткие либо размытые, собственного обманчивого сознания, присущего разумному существу и являющегося его первостепенным свойством.

По истечении длительной вступительной части разговора я перешёл к основному, к тому, что подвигло меня, не поставив никого в известие, на путешествие через коварную, опасную пустыню, путешествие, отнюдь не обещавшее благополучного исхода моей затее. Однако, к огромной радости, моё предложение приняли сходу: то ли причина крылась в банальной скуке держателя маленького, тихого домика, где гости столь же редки, сколь удача наткнуться посреди Сахары на раздольное прохладное озеро; то ли я действовал достаточно разумно и настойчиво, – но, как бы то ни было, согласие предоставить всякую литературную помощь я получил немедля. Писатель сразу же заикнулся и о том, чтобы попытаться распространить в ближайшем городе, а может, и за его пределами будущий итог работы мыслей приглянувшегося собеседника и трудолюбивых рук своих. Это глубочайше вдохновляло; тем не менее, пришлось слегка обуздать творческий порыв владельца дома, объяснив, что сперва следует вслушаться в приготовленные мною факты и перевести их в нужные слова, а после уж задумываться о поиске читателей, точнее, об уместности такого рода деятельности. Несильно и ненадолго грусть отпечаталась на челе увлёкшегося автора, и всё же, успокоившись и приведя чувства в порядок, он признал мою правоту. Я подождал, покуда вновь обретённый друг займёт положенное место за письменным столом, возьмёт с верху толстой стопки листов чистый прямоугольник, достанет чернила, окунёт в них перо, кивнёт, давая знак начинать, – и повёл неторопливый, обстоятельный рассказ.

В центр моей истории помещено, пожалуй, величайшее чудо Египта, произведение искусства родом из далёкой давности, неповторимая в таинственном и мистическом значении, масштабнейшая в мире пирамида – наследие легендарного фараона Хеопса Первого. Годы, десятилетия и века утопали во мраке времён, выстраиваясь в нескончаемую вереницу, по мере того как вознёсшийся прямиком к небу островерхий колосс бережно хранил в бессветном, обложенном гигантскими кирпичами, пыльном чреве секреты, подобных которым не было и нет на Земле. Один из них, неназываемый и неугаданный, несущий разрушение, проявил себя в конце второго тысячелетия, отправив в страну мёртвых, в дорогу без возврата, приезжих исследователей, решивших, вопреки пугающим арабским сказаниям, проникнуть в святая святых громаднейшей гробницы, осеянной вниманием и заботой и находящейся под неусыпной охраной непобедимых, не ведающих гибели и сомнений богов. Амон-Ра, Анубис, Иштар и многие, многие иные – я ведаю об их существовании и потому верю в него; герою же повествования, смелому и отчаянному пришельцу из Америки, в ту забываемую нынче пору ещё только предстояло убедиться в правоте знания, истоки которого несравненно старше, чем неохватная и для взгляда, и для ума, необычайная и восхитительная египетская страна.

Американский историк, солидного вида мужчина лет сорока, со смоляными волосами, нежно опылёнными проседью, и мощными загорелыми руками и ногами, направлялся к земле египетской, юдоли песков и ветров. Учёный муж проделал немалую дорогу, как по сложности, так и по истраченным часам: бесстрашно сражаясь с необъятным солёным простором и его непредсказуемым суровым нравом, он пересёк на триреме Атлантический океан и через половину Европы, пользуясь то ослами, то конями, то верблюдами, тратя немыслимое количество долларов, неизменно подстёгивая себя и других и загоняя зверей – живой транспорт либо тягачей для разнообразных повозок, в течение десятков дней добрался до границы вожделенного Египта. Его встретило, с головой окунув в себя, лето, из-за здешних вольностей природы нестерпимо жаркое, – впрочем, только днём, тогда как ночью тут владычествовали лютые, безжалостные морозы. Пока же бесновалось вокруг разъярившееся тепло, которое будто стремилось выжечь дотла всё и вся вокруг, безразлично что: холодные ли камни, бессчётные крохи-песчинки, редкие, но стойкие и выносливые деревья или путешествующих под палящими лучами на "кораблях пустыни" темнокожих и темноволосых людей.

Точно сметённые с лица планеты невидимой титанической ладонью, оборвались скудные пейзажи с грязными одноэтажными домами, унылыми нечистыми речками и мрачными смуглыми жителями, взирающими на иностранного безумца недобрыми чёрными глазами, а вместо картины печальных окрестных трущоб открылась уводящая в бесконечность и там же теряющаяся, отрезаемая неподъёмным пресиним небосклоном пустыня, священная и дикая. Позже возникали ещё города: и пузатые кляксы на самодельной карте, и меньшего размера неровные круги, и точки-пуговички, и не обозначенные на бумаге, будто вовсе не касающиеся реальности или выпавшие из неё посёлки-лилипуты. Выехав из шумного и цивилизованного Нью-Йорка в компании друзей-учёных, отважный историк постепенно, однако неумолимо остался в одиночестве; по мере приближения к незабываемой пирамиде, средоточию веры и чуда, сбежал последний из попутчиков – охваченный первобытным, сверхъестественным ужасом абориген, узревший в смелости американца не достойную высшей похвалы смелость, а приводящее в трепет полубезумное состояние чрезмерно влюблённого в своё дело специалиста, влюблённого настолько, что грань между взбудораженной нормальностью и экстатическим сумасшествием практически стиралась.

Десять-пятнадцать миль, разделявших его и алкаемую цель, пирамиду Хеопса, искатель преодолевал полностью один; его запасы долларов истощились катастрофически, но храбреца не трогала денежная трагедия – по сравнению с тем, что ожидало в поминутно уменьшающемся числе ярдов, меркли и смерть, и жизнь, и неземные, божественные чудеса, и огненные кары преисподней. За полмили до пирамиды вконец загнанный верблюд разом рухнул, лишившись сил идти дальше и могущий разве что здесь же в неподвижности испустить дух, и путешественник был вынужден пешком бороться с гневным сопротивлением оранжево-жёлтого поля, с его обжигающим песком, пламенным и резким дыханием ветров и зависшим в зените, словно приколоченным к синеве неба беспощадным солнцем.