Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 78)

«Нужно было донести до сердца и разума воспитанников истину, что исторические события объективно закономерны, но человек — творец истории, хозяин своей судьбы… Я стремился, чтобы мои воспитанники осмыслили и пережили истину: да, человеческий дух бессмертен! Человек бессмертен. Он не безвестная пылинка в вихре времени, а творец».

В этом вдохновении педагогикой чисто горьковского возвеличивания человека Сухомлинский не останавливается даже перед поэтическим преувеличением, ссылаясь на слова немецкого поэта Гёльдерлина: «Человек — это бог, если он Человек. А если он бог — он прекрасен». И не будем смущаться этим преувеличением — бог здесь ни при чем, это — поэтический образ того Великого и Высокого, что призывает человека быть Человеком с большой буквы, и не в пустых мечтаниях, а в самой жизни. И духовность его это нечто тоже совсем другое, далекое от религии, — это его идейная сердцевина и нравственное начало, его отношение к добру и злу, к идеалу, его внутренняя готовность бороться за одно против другого, это — взволнованность, высота и трепет личных чувств и переживаний человека, это — возвышенное ощущение жизни и предотвращение пустоты душевной, сводящейся к обывательской формуле — «выпить и закусить».

Здесь Сухомлинский вплотную подходит к вдохновенной формуле Маркса об очеловечении человеческих чувств как конечной цели коммунизма.

…Все это, конечно, решение принципиальное, можно сказать, идеальное, я понимаю, а жизнь материальна, груба, сложна и многообразна, хотя в этом, собственно говоря, и заключается ее прелесть. Но идеалы на то и идеалы, чтобы двигать жизнь, а не ограничиваться пустым суесловием о них, открывающим дорогу нигилистическому отрицанию всяких сдерживающих нравственных начал — «крой, Ванька, бога нет». А это страшно!

Вот почему атеизм является серьезнейшей философской и нравственной проблемой эпохального характера. Тысячелетия люди жили верой и надеждой на некую высшую, всеведущую, всемогущую и благую силу, и вдруг — жизнь без бога, нравственность без бога, но воплощенная в жизни. Да, это революция, болезненная революция, но исторически необходимая, потому что «религия — это вздох угнетенной твари, душа бессердечного мира, дух безвременья» (Маркс), и, естественно, поднявшись на борьбу против бессердечности старого мира, мы не могли оставить в неприкосновенности его самосознание и самочувствие, как идеологию человеческой беспомощности. Таков был дух времени, дух веры в красоту и силу человеческих стремлений. «Великие перевороты не делаются раздуванием дурных страстей» (Герцен).

Однако преодоление и изживание религии, при учете ее многовековой давности и психологической глубинности, с одной стороны, и определенных сложностей и трудностей, возникающих и в новой жизни, — с другой, это тоже очень сложный и длительный, а порой мучительный социально-психологический процесс, исторический процесс, требующий и вдумчивости, и душевности, и большого такта, и времени, а ошибки в том, в другом или третьем ведут к очень нежелательным последствиям, иной раз даже и к обратным результатам. Все это нужно глубоко понять и усвоить, потому что речь идет о самом главном — о душе человека.

Пришлось мне как-то побывать в древнем, стертом с лица земли во времена татарского нашествия и вновь воскресшем, как сказочная птица Феникс, русском городе Рязани. В поисках нужного адреса я обратился к встречному молодому человеку.

— А вот, батя, дойдешь до той каланчи, там спросишь, — с развязностью подвыпившего человека ответил он.

— Так это же не каланча, — попробовал я поправить его. — Это колокольня, собор вашего рязанского кремля.

— Ну, все равно! Один черт!

В этом «один черт» заключается весь сгусток пустоты и опасность того нигилизма, который через потерю чувства истории, внутренней связи с веками, прошедшими и будущими, и ведет к душевной опустошенности. А «пустая душа подростка, — как великолепно сказал Сухомлинский, — большая беда». Сказал он это о преступности, но в какой-то мере это можно отнести и к религии, которой он занимается с такими же открытыми глазами, пристальным вниманием и мудростью.

В своих «Письмах к сыну» Сухомлинский показывает и убеждает нас, насколько сложна и многостороння эта проблема. С одной стороны, он рассказывает историю своей ученицы, родители которой, сектанты, пытались обратить ее в свою веру, но она, по выражению Сухомлинского, «проявила подлинное идеологическое мужество», заявив, что «я не могу верить неправде», и, уйдя даже на время из дома, отстояла себя.

А с другой стороны, он приводит такое письмо одной девушки в ответ на его статью:

«Я пока еще не верующая, но, кажется, скоро стану верующей… Я начинаю уходить в религиозный мир, ищу в нем, если хотите, спасения от беспощадного материализма, который кажется мне бездушной, слепой силой».

Таков фронт борьбы, ее диапазон!

А вот Сухомлинский рассказывает историю женщины, которая, окончив в свое время вуз по естественному факультету, не удовлетворилась этим и, заблудившись в поисках «высших духовных ценностей», ушла в религию и даже стала монашкой, а потом… а потом прозрела и проделала весь ход своих исканий в обратном направлении.

«Атеисткой сделало меня там, в монастыре, чтение религиозных книг и думанье, — рассказывает она о себе. — Я стремилась найти в «божественных» книгах возвышение человека, но с ужасом все больше убеждалась, что религия унижает человека, низводит его к пылинке, к праху, к ничтожеству».

Как все сложно, если не сводить все к официальной отчетности и, что того хуже, к административным мерам и распоряжениям!

…Редакция получила письмо. Нет, это не письмо, это крик одинокой души, мольба о помощи, это мечта о счастье, и не просто мечта, это тяга к счастью, стремление к счастью, настоящему, высокому, правильно понятому счастью:

«Я так хочу быть счастливой! Я хочу быть полезной людям! Я хочу жить в коллективе, отдыхать хорошо, ходить в походы, а потом и в комсомол вступить. Как трудно быть одной!»

Что это? Глас вопиющего в пустыне? Но разве у нас есть пустыня? Разве может быть у нас пустыня?

Итак, девушка с детства была искалечена фанатической религиозностью малограмотной матери и окружавших ее каких-то «бабушек». Впрочем, нет, это не совсем так. Она не просто, не пассивно подчинялась этому тлетворному влиянию и в конце концов не подчинилась. Натура активная, она старалась переубедить мать, доказать свое, то, что несла из школы, вступая в единоборство с деспотической, видимо, силой матери. А как ответила на это школа? Как помогла она ей в этой неравной борьбе? Она не только не помогла, она предала ее, подвергнув осмеянию из-за икон, которыми мать увешала все стены дома. В результате девушка ушла в себя, замкнулась, изнемогая в непосильной борьбе за свое, а точнее — за наше, советское понимание жизни. Как можно было создавать вокруг нее поистине пустыню безразличия?

Во всей красе встает здесь перед нами теоретическая и педагогическая неграмотность в сложнейшем деле научно-материалистического воспитания, сводя его к примитивнейшей антирелигиозной пропаганде: «Бога нет!» — вот и все, вся премудрость. Так, видимо. А что там переживает какая-то девчонка, этим заниматься некогда, если и без того душат разные планы, программы и проценты успеваемости. А внимание к человеку, индивидуальный подход, это — так, для официальных деклараций. А девчонка-то мучается над самым главным — чем жить? Как жить? Как строить свои отношения с матерью, с товарищами, с учителями и вообще со всей нашей жизнью?

В результате — уход из дома.

«Уж слишком я нереально смотрела на жизнь», — оценивает она теперь сама себя.

Она уехала в город, поступила на работу, поселилась в общежитии, но больше десяти дней не могла там прожить.

«Мне стала противна эта реальная жизнь, — пишет она. — Я лучше уеду домой, к маме и «бабушкам», уйду от мира сего и стану молиться богу. Противно! Девочки в комнате курили, пили, а одна приходила каждый вечер из ресторана и хвалилась тем, о чем стыдно писать. Неужели это жизнь? Ведь действительно, прожив так, перед смертью будет больно за бесцельно прожитые годы. Я так думаю».

Она так думает потому, что прочитала это у Николая Островского и приняла в свою душу это, наше, понимание всего бытия — чувство стыда и чувство ответственности за себя, за свое поведение, за свою жизнь и за свою смерть. «Я хочу быть нужной людям!» А сравните ее с той, которая мало того, что творит, а еще бахвалится своими ресторанными непотребствами, о которых этой стыдно писать. Той не стыдно, а этой стыдно. Вот граница нравственных уровней. Грань!

Я знаю, что найдутся люди, которые тут же, с радостью, используют и объяснят эту грань по-своему: «Вот вам и отрицание бога! Вот до чего довели?» Как будто бы и при боге не было разных похабств, как будто их нет и сейчас там, где именем бога совершаются насилия и убийства и ведется торговля женским телом и человеческой кровью, где готовятся и ведутся войны во имя Христа или Аллаха. Значит, дело не в учении, или, во всяком случае, не в одном учении, а в его практическом осуществлении, в жизни, в поведении. А тогда зачем, повторяю, «выдумывать» бога? Нужно просто жить «по простой человеческой совести», которую выработало человечество в ходе своего исторического развития; как очень хорошо сказал в одном письме один мой корреспондент, чистейшей души человек, которого я прозвал про себя Павкой Корчагиным наших днем: