Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 77)
Когда вышла моя книга «Разговор всерьез», я послал ее Татьяне Дмитриевне и получил письмо:
«Нет подходящих слов благодарности за присланную книгу. Я сначала прочитала ее сама и снесла бывшему моему подопечному Сереже и их семье. Потом передам семейству девочек. А потом Вашу книгу, как другие интересные и редкие, я предложу читать всем своим знакомым по Великому Устюгу».
Какая щедрость души! Какая неиссякаемость и неутомимость добра! Не проповеди,
«В этом томе, — пишет она в одном из писем, — мне особенно понравилась статья «Коротко о книгах и рецензиях». Из этой статьи я узнала, как надо понимать все существующее в нашей жизни, но несоответствующее нашей идеологии».
Вот она присылает мне статью «Красота поднебесная» из местной газеты — о реставрационных работах в Великом Устюге, о прошлом и будущем этого города — и отчеркивает такой абзац:
«Наступит время, когда «поднебесная красота» предстанет в первозданном виде. Красота эта не только веселит и умиляет сердце, но и укрепляет любовь к Родине, к ее истории, от которой судьбу Великого Устюга не отделишь… Как же нужно было жить нашим предкам, чтобы и в наш век, благодаря только их давнему и ставшему бессмертным труду, Устюг Великий почитался знаменитым не только на Севере, но и во всей стране».
«И гордость меня обуяла за свой городишко, и захотелось похвастаться им с надеждой, что Вам тоже захочется навестить наш Великий Устюг».
Нет! Кто скажет, что автору всех этих писем — восьмой десяток? Пусть ей отказывают ноги, но душа у нее молодая, нестареющая. Сопоставим ее с той, немощной, изнывающей в тоске и тревоге под вой уральской вьюги и припадающей в этой тоске «ко господу своему»…
Я пересказал вкратце историю и философию этой моей корреспондентки Татьяне Дмитриевне, и вот что она написала в ответ:
«Меня очень удивила бывшая учительница с Урала. Для меня бог существует только в воображении людей, как всякие другие легенды, создаваемые народами. А как это она, учительница, верит в Христа?»
Две судьбы, два характера, два мироотношения и, соответственно, две философии. Сопоставим их, и мы придем к гениальной формуле Маркса:
«Религия есть самосознание и самочувствие человека, который еще или не отыскал себя или снова уже потерял себя».
Конечно, с религией связано очень много, целый комплекс проблем — исторических, и политических, и социальных, философских и психологических, потому глубоко прав Сухомлинский, называя примитивизмом попытки одним махом расправиться с религией, объявив ее тьмой и мракобесием.
«Без понимания религии невозможен настоящий атеизм, — говорит он. — А без атеизма, без настоящего свободомыслия, невозможна коммунистическая идейность, убежденность в справедливости благороднейших идеалов человечества», но «понять религию нельзя, не осмыслив сложного исторического пути развития человечества…» «Я старался, чтобы к «отрицанию» бога мои воспитанники пришли, поняв религию».
А что значит — понять религию?
Впрочем, послушаем лучше самого Сухомлинского, который в своей глубоко продуманной философски-педагогической концепции нашел проблеме атеистического воспитания смелое и мудрое решение: вместо узкого догматизма и вульгаризаторства — широта и историчность мышления.
Сославшись на слова В. И. Ленина, что для того, чтобы стать настоящим атеистом, «Герольдом Нового Света», нужно пройти самому через всю историю, Сухомлинский продолжает:
«Надо, чтобы вместе со мною мои воспитанники
И дальше — вдохновенная страничка об этом самом, о подлинном героическом свободомыслии, преступающем через вековые предрассудки и догмы. Я помню, как Константин Симонов в одной из своих статей обмолвился о прогрессивной на каком-то этапе роли церкви (например, хотя бы в создании славянской азбуки — кириллицы) и какой критический душ пришлось ему принять по этому поводу. А Сухомлинский, говоря о науке и религии, их непримиримости и несовместимости, решительно подчеркивает именно эту, другую сторону вопроса.
«С большим интересом подростки слушали рассказы об ассиро-вавилонских и египетских жрецах — первых астрономах и создателях календаря. Я рассказал также о том, что католический священник Николай Коперник доказал несостоятельность геоцентрической системы Птолемея, создав новую картину вселенной; иезуит Секки стал отцом астрофизики; чешский пастор Ян Амос Коменский — признанный всем миром отец современной педагогики; монаха-доминиканца Джордано Бруно сожгли за создание учения о безграничности миров; монах-доминиканец Томазо Кампанелла, томившийся тридцать лет в застенках и темницах инквизиции, там, в заключении, написал поразительную книгу «Город Солнца», которая стала предвестницей научного социализма; убежденный католик Томас Мор — творец гениальной «Утопии», которая дала название целому направлению в философии, приблизила человечество к идеалам социализма; французский священник Жан Мелье, настоятель маленького сельского прихода, оставил после смерти «Завещание», которое волнует человечество и сегодня; мятежный священник Томас Мюнцер поднял крестьянские «Евангельские полки» на борьбу с феодалами и епископами; чешский монах Грегор Мендель своими опытами положил начало новой науке — генетике».
«Если правильно подать суть этих фактов, то они ярко раскроют мятежный дух человеческой мысли», — делает из этого исторического обзора свой вывод Сухомлинский, правильный вывод: «без знания исторического пути борьбы за свободомыслие невозможно настоящее духовное богатство современного человека».
Или — вопрос о христианстве. По себе знаю, сколько мы в своих антирелигиозных лекциях на ходовую тему «Был ли Христос?» говаривали всякой вульгаризаторской чепухи и пропагандистской тенденциозности, которая потом, в сознании наших слушателей, превращалась в тот же прямой примитив: «Попы выдумали». Этому вульгаризаторству Сухомлинский противопоставляет свое, подлинное понимание христианства, как сложного исторического явления в духовной жизни человечества.
«Я раскрывал суть этой качественно новой религии не только как новое духовное угнетение, но и как смелый протест человека-бунтаря. В образе всемогущего и вездесущего Христа раб жаждал найти какую-то,
Подростку, говорил Сухомлинский, нужно было осмыслить христианство как бунтарские устремления человеческого духа, чтобы понять потом уже, как обмануты были эти поиски правды, когда церковь пошла в услужение господствующим классам и христианство приняло тот вид, против которого подняла борьбу прогрессивная человеческая мысль.
«Кто ты, человек, что споришь с богом? Изделие скажет ли сделавшему его — зачем ты меня сделал? И не властен ли горшечник из одного материала сделать сосуд для высокого употребления, а из другого — для низкого?»
В этих словах апостола Павла, одного из главных идеологов исторического христианства, выражается его подлинная сущность: человек — «изделие», человек — раб не только в социальном и политическом, но и в глобальном, высшем, философском и нравственном смысле. Вот почему эта идеология, идеология человеческой беспомощности, неприемлема для нас и для нашей эпохи, эпохи, когда человек становится не «изделием», а «делателем» и хозяином жизни. И здесь главный водораздел — в понимании человека, в отношении к нему как творцу и носителю нравственного начала.
Таким образом, борьба с религией — это не столько или, во всяком случае, не простое разоблачение и отрицание, не голая и тем более вульгарная, малограмотная и оскорбительная критика ее, ведущая к нигилизму, а замещение ее высокими принципами и идеями нашего атеистического мировоззрения и миропонимания, а главное — воплощение их в жизни.
«Разве можно видеть атеистическое воспитание только в том, чтобы без конца твердить: никакого бессмертия нет, все мы превратимся в прах?.. — ставит вопрос Сухомлинский. — А почему бы не призывать каждого воспитанника утверждать свою личность в чем-то вечном, призывать обессмертить себя делом, которое жило бы много веков? Почему бы не утверждать на этом основании, что, в отличие от лошади, человек бессмертен, душа его бессмертна, но не в том понимании, как это проповедуют церковники».
С этой точки зрения Сухомлинский даже опасается, что, к примеру, такая закономерность, как объективный характер исторического развития, может вызвать в юных головах мысль, что все идет само собой, как по рельсам, а человек — ничтожная капля в беспредельном море истории. И если чрезмерно и неумеренно подчеркивать эту объективность исторических закономерностей, то можно заронить мысль о фатальности жизненных процессов и оттеснить на второй план творческое начало человека.