Григорий Корюкин – Полярная чайка. Повести (страница 3)

А утром тебя извергнет из спальника громогласный зов радиста! Рация взорвалась! Контора на ушах! Шеф рвёт и мечет! Наше открытие взбудоражило человечество. Корифеи геологи вцепились в мозги. Прогнозы посыпались, как из ушата. Полетели запросы из управления. Учёные засуетились. Все требовали доказательств, расширенной детализации, подсчёта запасов. Мир зашевелился и взбудоражил эфир.

Жизнь понеслась со сверхзвуковой скоростью! Нас начали трахать по-черному. Надо было ежедневно рвать на себе волосы и прочищать мозги. Местоположение следующих скважин приходилось согласовывать с самыми уважаемыми геологами. Каждый день докладывать о результатах бурения. Все этапы работы обсуждать коллегиально. Анализы опробования мусолить и преподносить так, чтобы всему руководству виделись громогласные перспективы открытия. Всем демонстрировать свою ретивую работоспособность и значимость. И наши начальники не выдержали. Радист Федя принёс сногсшибательную радиограмму. Завтра за мной прилетает вертолёт.

Ночная тундра под негаснущим солнцем, светилась особенным полуночным сиянием. На огни буровой и оконца балков слетались кружась, завывая полчища комаров. Пел заунывно и протяжно, выбиваясь из сил наш ночной шарманщик дизель-генератор. Светилось серебром море, засыпая под колыбельную песню прибоя.

Помбур Олег Шустов сидел с отцом на уступе скалы. Они очарованно вглядывались в лунную даль залива, где по курсу сияющих небесных лучей уходили за горизонт – маленькие белогривые корабли.

Олегу привиделся маленький деревенский клуб в их деревне с молодёжной тусовкой. Разбросанные цветы на крыльце. Танцующие пары под гармошку, милые взгляды девушек, смех, прибаутки, простой курянский говор и шелест подметающего половицы матросского клёша его брюк. Там у крыльца ждала его Валя.

Они – смущенные и счастливые, уходили от всех к реке, на околицу, заворожённые яркой луной и сумасшедшим пронизывающем душу звёздным небом. Они шли на цыпочках по деревне, словно стесняясь родных домов, мимо выросших палисадников с деревянными штакетниками, мимо знакомых окон. Там, за старой фермой, где колосились по пояс заросли иван-чая около лодочной пристани, они до утра обнимались и целовались страстно под бряканье ботала пасущегося жеребца. Олег беспрестанно целовал Валю и звал с собой в неведанные края. Она, соглашаясь, разгорячённая от поцелуев и призывов, кивала в ответ, уверенная, что бросит всех и уедет с ним…

– Пап! А, пап? Батя! Ты спишь?

– Чего тебе? Что случилось? Какая нелёгкая тебя мытарит?

– Пап, не могу я больше! Не моё это! Меня Валя дома ждёт. Мне учится надо. Потом я в армию хочу. Отпусти меня, бога ради! Какой из меня помбур? Потом, эти теплушки. Нары. Комары. Пустота! Я ночами под звёздами спать не могу! Колошматит душа. Домой в деревню рвётся! Давай уедем! Бабушка с дедом плачут. Умоляют! Боятся, что умрут без нас! Благодатна наша Курская земля! Мы же с тобой куряне!

– Сынок! Ты чего? Белены объелся? Прекращай ныть, как баба. Нам надо ещё несколько скважин пробурить. Месторождение оконтурить. Да, я курянин. Это моя 12 глубокая скважина. Мы все здесь россияне. Мы работает на страну. И ты, прежде всего, её сын. Потерпи до армии. Валька от тебя никуда не денется. Захочешь учиться после дембеля – нет проблем! К нашим старикам в отпуск съездим! А сейчас приказ спать! Залезь с головой от комаров в спальник и спи.

– Да тоска меня заела! Не продохнуть. Скучаю я по нашему домику, по нашей корове Зорьке, по нашей Муське. Дедушка с бабушкой каждую ночь сняться. А мама меня ночами в поле зовет. Хочется ухнуть в нашу травушку-муравушку и замереть до утра.

– Есть такое обязательство, сынок. Надо! Наступи себе на горло. И представь, что в данную минуту на тебя смотрит вся страна. И бабушка, и дедушка, и наша мамка, и твоя Валюша! И ты их кормилец!..

Самолет неожиданно вздрогнул и злобно зарычал. Его крылья присели и задрожали от напряжения. Двигатели загрохотали в яростном порыве, и самолёт устремился к земле, бешено сотрясая воздух ревущими моторами. Выпущенное шасси коснулось взлётной полосы, погасли прожекторы и замелькали огни знакомого мне аэропорта.

В Москве я, оглушённый рёвом взлетающих самолётов, выпросил билет до Краснодара, и пересел на другой рейс.

Была надежда, что я догоню Ларису. Я верил в чудеса. Пока она не утонула в омуте путанных, житейских проблем. Пока не измучила себя мыслями о безысходности судьбы. Надо вырвать её из неразберихи обстоятельств, связанных с моей непутёвой жизнью в молодости. Я надеялся, что наши чувства заставят нас обернуться друг к другу и вспыхнуть снова, как берестовые ветви в разгорающемся костре.

Я сидел в качающемся кресле самолёта, мысленно представляя, как меня месяц назад взбалтывало до тошноты Охотское море. Наше судно «Морион» исследовало тогда прибрежный шельф у острова Сахалин. Погода была штормовая – не рабочая. И мы, преодолевая бурлящие валы волн, искали тихую бухту, чтобы спрятаться от шквалистого ветра.

Я стоял в рубке и спорил с капитаном о необходимости продолжения работ. Рубка ходила ходуном. Волны неистово хлестали нас в правую скулу, накатывали, качали, трясли озверело и били наотмашь, захлёстывая веером взброшенные борта прыгающего на волнах судна.

– Надо рвать когти! Погода капец! Мы же не хотим собой кормить рыб? – ворчал капитан Степан Степанович Говоров. – Сколько можно испытывать судьбу. Ходим туда – сюда, а результата нет. Пустое море. Одна селёдка. Да и та по банкам отсиживается.

– Предупреждаю: я не съедобный! – воскликнул наш рулевой Коля Моргун по кличке «Анчоус».

Я стоял у иллюминатора и боролся с морской болезнью. Меня тошнило и выворачивало нещадно.

– Кэп! Ты не прав! Пусто – это не значит ничего и никогда. Надо верить в чудо! Включать мозги. И бороться, несмотря на обстоятельства. Геофизики здесь обнаружили большие структуры. Значит будет результат. Давайте ещё поработаем! – воскликнул я, задыхаясь от позывов тошноты.

– Егор! Ты на себя посмотри. Скоро кишки вылезут. Кондрашка хватит. А ты все работа, да работа. Себя пожалей. Сдохнешь. Ну и настырные вы, геологи! Давай спрячемся в ближайшей бухте. Забудь про дело. Дело не убежит. Наконец надо и технику безопасности соблюдать, – повторял, уговаривая меня, капитан.

– Степаныч! Дорогой! Надо! Понимаешь! Надо! Время и настырность приносят успех. Дай времени время! Давай ещё два профиля сделаем!

Я захлебнулся от тошноты и выплюнул из себя горькую пену.

Гул самолёта оторвал меня от морских воспоминаний. Стюардессы начали разносить завтрак. Пассажиры засуетились. Вдоль проходов между креслами стали скапливать заспанные пассажиры. Зашуршали шаги и подносы с завтраком.

– Что будете пить? Чай, кофе, вино? – спросила меня любезно стюардесса. – Что-то у вас вид болезненный. У вас всё в порядке?

– В порядке. Только сердце не на месте. Так и норовит выпрыгнуть за борт.

– Может, вам померить давление. Или принести таблетку?

– Принесите мне лучше чай с ядом! – пошутил я.

– Нам не надо ЧП на борту. Вот вам чай с лимоном. Наслаждайтесь. Если что – звоните!

– Спасибо! Постараюсь не тревожить вас напрасно!

Неожиданно самолёт провалился в аэродинамическую яму и запрыгал, как на батуте.

Я закрыл глаза, ощущая привычную качку и опять представил холодное море, далёкий скалисто-ухабистый берег острова Сахалин и замысловатые кувырки нашего судна.

– Егор, спустись в лабораторию. У нас аномалия по курсу.

Я рванулся по обледенелому трапу вниз. Перила обожгли холодом руки. Липкая квашня снега наотмашь ударила мне в лицо. Ноги заскользили по ступенькам, и я прокатился на коленях до входа в помещение лаборатории.

Там мерно и слажено гудели приборы. Пахло кислятиной. Смердела потушенная сигарета. Операторы сидели у аппаратуры и что-то измеряли. На экране мониторов ползла вверх кривая концентраций метана, а чуть ниже ползли вверх кривые содержаний более тяжёлых углеводородов. Мы пересекали аномалию, свидетельствующую об углеводородном дыхании недр Восточно-Сахалинского шельфа. С учётом данных геофизиков – над антиклинальными структурами осадочного чехла явственно проявлялись признаки глубинных скоплений нефти и газа.

– Докладывайте! Что там у Вас? – гремел и волновался кэп. Он рвался в укрытие.

– Степаныч! Мы тебя поздравляем. Есть результат. Давай заложим в этом районе ещё несколько галсов.

– Чокнутые вы, геологи! Гробите здоровье! Убиваете технику. Себя и экипаж не бережёте. Женщин своих на берегу бы пожалели. Вернётесь убогими, больными, худыми и никчёмные!

– Настырность и труд всё перетрут! – закричал в трубку рации я. – Утрём нос японцам, чтобы никто не зарился на наши острова Охотского моря.

Самолёт вздрогнул. Стал снижаться. Низкое солнце ворвалось в иллюминаторы и поскакало в припрыжку по креслам. Взлётная полоса понеслась стремительно под нами. Ещё мгновение – и мы увидели белое здание аэропорта, окружённое прилетающими пассажирами, зеваками, таксистами и туристами.

Я сидел потрясённый увиденным. Но всё встало на свои места, соединённые силой порыва и зовом справедливости. Я у её дома. А это значит мы будем вместе, образуя много дышащий, много огненный, много жаркий вулкан чувств, способный расплавить своей магмой любые проблемы и стекловидные силикаты несчастья.