Григорий Корюкин – Полярная чайка. Повести (страница 2)
Проводница хмыкнула и, не поднимая глаз, съехидничала:
– Вот дурень! Такую девушку отправляешь на произвол судьбы. Уведут. Ой! Уведут. Рискуешь, парень.
Лариса оглянулась из дверного проёма, тихо произнесла:
– Прощай, дорогой! Спасибо тебе за всё!
Она прижалась на секунду ко мне. Погладила по щеке. Заплакала и скрылась в вагоне.
Поезд, лязгая вагонными сцепками, медленно заскрипел колёсами – покатился в неведанную даль. Проводница в дверях застыла со скрученным флажком и долго смотрела на меня, как на рыцаря печального образа, качая укоризненно головой. Я вздрогнул, как пацан, потерявший любимую игрушку, побежал за поездом с криком, заглушая чувства горькой утраты, грусти и безвозвратности. Я потерял своё золото, которое находят только один раз в жизни. Нашёл и потерял.
Я шёл по вечерней Находке, освящённой потухшим солнцем. Улицы были заполнены людьми и машинами. Мне было одиноко, тоскливо и не по себе.
И вдруг среди гама и звона приморских улиц, среди розовых от вечернего солнца лиц – внезапный окрик души заставил меня вспомнить песню Юрия Кукина:
В этом поезде мимо Уссурийских сопок и обветренных скал сейчас едет она. Измученная неопределённостями жизни. За окном мелькают реки, сопки, деревья и озёра. Пролетает перед глазами жизнь. И мой чёрно-белый негатив со штампом в паспорте. Несправедливо и горько. Слёзы ослепляют глаза и хочется умереть.
Я брёл по Находке, как неудавшийся самоубийца. Медленно, перебирая ногами, с петлёй на шее. Удивляясь себе, почему я ещё живой. А вокруг суетилась жизнь. Залив Находка звал в море. Звучали у причалов протяжные гудки уходящих судов. И как-то особенно трепетно шелестела листва на цветущих кустах багульника. Душа моя разрывалась! И вдруг меня пронзило прозрение. Надо остановить, задержать, вмешаться в этот бред несправедливости.
Это было, как гром среди ясного небо! Страшно и вероломно. И я решил действовать. Разорвать в клочья сжимающий нас замысловатый узел.
Я бросился домой. Схватил в впопыхах какие-то вещи и на первом попавшемся такси умчался в аэропорт Владивостока.
Часть 2
И вот я уже лечу на самолёте в Москву. Молясь о чуде. Я потерял два дня, но мысленно догонял поезд с Ларисой. Где она, заплаканная и обречённая на разлуку, качается между забайкальскими хребтами, уносясь всё дальше и дальше от меня. Самолёт утомлённо гудит, вздрагивая от порывов встречного ветра. Матовый свет освещает силуэты людей. За иллюминаторами копошатся циклоны. Гоняются друг за другом облака. А где-то далеко внизу, в пространстве земли, продавливая рельсы несётся на запад пассажирский поезд с ней. С печальной, растерянной, одинокой и увядшей, как цветок ромашки без воды.
Поезд дребезжал и качался, как дрезина, перелистывая страницы тысячелетней Даурии, и удаляя Ларису от меня. Я её терял навсегда. Пытался мысленно удержать. Но она растворялась в пространстве. Нас разделяли скалистые горы и безымянные озёра, и её не достать, не догнать, ни криком, ни плачем, ни погоней, ни остервенелыми мыслями. Зачем я её отпустил? В каком беспамятности? В каком безумии? Надо было убедить, доказать, высказать, как нужна она мне, как любима, как неповторима! Как опустошена и безлика будет жизнь без неё. Я сам заточил её в клетку обстоятельств и безысходности, где моя полярная чайка томилась уже два года. И вот я её выпустил на волю. Она с горьким криком отчаяния выпорхнула, освободившись из неволи. А я остался ни с чем – черно-белый негатив со штампом в паспорте. Мне стало страшно. Я вжался в кресло, как преступник, ожидающий контрольный выстрел в голову.
Самолёт бешено гудел, разрезая небо на две части, словно разделяя жизнь на прошлое и будущее. В моей памяти неожиданно всплыл прошлогодний полевой сезон на восточном берегу Камчатки. Наш отряд с благословления главного геолога Хершберга Леонида Борисовича занимался поисками золота в районе Усть-Камчатского побережья. Это была «проба пера» – мы были первые геологи в этом районе. Мы чувствовали себя пришельцами в неведанной Галактике ветра и звёзд, где царствует стихия, а не глобальные разборки цивилизации. Мы вживались, как инопланетяне, в другую жизнь и другие понятия, направленные на поиски и разведку полезных ископаемых, подсмеиваясь над собой: «Сдохни, но выполни геологическое задание». Всё лето вся наша внутренняя сущность была натянута, как контрабасная струна – поющая от напряжения и усталости по нотам исковерканной жизни. Мы слышали музыку дрожащих струн глубоко в себе, стараясь проникнуть глубже и дальше в недра Земли. И только сердце стучало в такт интуиции, обещая удачу и близость открытия!
Мы чувствовали это, с надеждой взирая, как вращающая буровая колонна исчезает в устье скважины, а её коронка врезается со скрежетом сирены всё глубже и глубже в глубину литосферы. А потом, при подъёме колонковых труб, неожиданно четко и доверчиво в распахнутом керне переполняя наше воображение неожиданно появляются прочерки прожилок долгожданного золота. И все балдеют от успеха. Поздравляют друг друга. Танцуют и обнимаются. Вот оно подтверждение нашей работы! Это то, ради чего мы терпим болотную сырость, комаров и звериную жизнь. Лишь буровой мастер Серёга Шустов ехидно улыбается и напоминает:
– С тебя причитается, начальник!
И в тот же момент во всю глотку материт помбура Федю за резкое торможение колонны труб. При этом, небрежно сплюнув недокуренный окурок в Тихий океан, с улыбкой заключает:
─ Найти золото в этих краях – это то же самое, что найти любимую женщину на Полюсе!
– Твое золото тебя, батя, дома ждёт! Слезу проливает, – подсказал отцу его сын Олег – наш усердный помбур и безотказный работяга.
─ Отставить лирику, мужики! Продолжайте вытягивать буровые трубы.
Буровая дёргалась и дрожала от напряжения. Трубы падали и гремели железом. Олег с Фёдором ловко свинчивали специальным ключом наконечники труб, освобождали от замков и оттаскивали в сторону. Двигатель надсадно ревел. Над буровой висел оборочный запах солярки, пота и масла.
Над скважиной кружились крикливые чайки в поисках лучшей доли. Солнце вонзало свои сверкающие лучи в нашу громадину и удивленно морщилось от непривычных запахов взбудораженного воздуха.
Я, как старший геолог, побежал писать рапорт об маленьком открытии в нашу управу, чавкая мокрыми сапогами по пожухлой траве тундры. А сам радовался, словно мальчик, от счастья, одарённый первым настоящим поцелуем желанной девушки, весь в состояние эйфории от случившегося чуда. Так как никто не ожидал в этом районе громогласных сюрпризов. И визг чиновников будет отчаянный.
Потому я усердно писал деловой отчёт, а буквы прыгали перед глазами, как мыши, играя с мной в скакалочку, наполненные внезапно возникающими в твоей голове нагловатыми прожектами.
И словно в награду нашей радости, где-то далеко в дали залива зазвучали призывные вестники жизни – гудки прибывающих пароходов. Жизнь заиграла с новой силой – подгоняемая июльским солнцем. Завтра понесёмся в порт за коньяком. И душа взорвалась сверкающим гейзером всё заполняющего восторга.
Но вот – наконец отчёт готов. Он был изложен на скорую руку – на двух листах. Я понёсся к радисту, подписав вверху листа крикливую пометку «Срочно». Федя-радист молниеносно схватил листы и бросился переправлять текст по нашей говорящей рации. Я почувствовал себя разбитым, выстиранным и не глаженым. Ну не кому было здесь меня погладить! Вот чем отличается наше золото в керне от встречи с возлюбленной. Почему-то очень захотелось поныть и повисеть вниз головой на верёвке, просыхая от слез. Но моё настроение никто не оценил. Я, захватив на кухне остывший ужин в железной миске, одиноко побрёл, как пилигрим, в свою палатку – в свой брезентовый родовой замок без удобств, распахнутый всем ветрам и насекомым. Это был мой родной, безалаберный дом без окон и дверей, продуваемый нахальными сквозняками.
Я нырнул в свой выцветший брезентовый уют, где среди спальников, рюкзаков, мешочков с пробами, образцами пород и редкими брызгами лучей камчатского солнца располагалось моё спальное ложе, напоминающее нары, прикрытые пожелтевшим хвойным лапником. Потрогав для верности остывшую печку, я с ходу бухнулся на нары, закрыл глаза, и усталость поплыла по ниточкам моего бренного тела. И вдруг меня осенила мысль, что это открытие и есть масштабированное измерение – нашей сути, нашего бытия. Вот она резонансная кривая моей судьбы, работы, жизни. Это то, чего ты стоишь? Ради чего живёшь. Вот она – восходящая амплитуда твоей деятельности. Надо ждать умопомрачительных поворотов в своей судьбе.
Да, ты вымотался, устал. Пустяк. Не задирай нос. Надо ещё перебрать пятиэтажки – записи с маршрутов, паспорта опробования проверить. Нанести точки исследования на карту, привязать полученные данные – и порадоваться за результаты. И с чувством удовлетворения бухнуться в осиротелый влажный спальник, чтобы уснуть провальным сном до утренней, задорной улыбки незаходящего солнца и увидеть воочию живые сны про вечную любовь!