Григорий Корюкин – Боже, храни Камчатку. Повести (страница 1)
Боже, храни Камчатку
Повести
Григорий Корюкин
© Григорий Корюкин, 2025
ISBN 978-5-605-27103-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Боже, храни Камчатку
Вместо предисловия
Геологи умеют ценить содержание. Каждую пробу они хотят видеть богатой. Геологи понимают толк в красках. Попробуйте сквозь вспышки интерференции увидеть под микроскопом нужные минералы. Геологи – до мозга костей мечтатели, вечные искатели несбывшейся удачи. Геологи – как перелётные птицы. Каждую весну их тянет в поле. Это необъяснимый зов работы. Также как каждую осень их манит в уют: расслабиться и оторваться по полной. Геологи много пишут. Так уж повелось – не держать же в себе все впечатления.
Не знаю, что окрылило меня и заставило стать геологом. Сибирские просторы? Томская школа? Превосходные преподаватели Томского политехнического института? Жажда новизны? Восхождения на самые высокие вершины Памира? Вниз хождения в глубь самых знаковых пещер Сибири и Кавказа? Изнурительные походы по вулканам Камчатки или череда похождений по студенческим общежитиям города Томска, где я, как отец-основатель спелеологического клуба «Аида» – вечно влюблённый, вещал о походах, горах и пещерах благодарной первокурсной аудитории.
В студенчестве меня все звали Гриня. Чего греха таить? Я учился в перерывах между походами, песнями и лесными кострами. Меня два раза исключали из института. Первый раз, когда в ноябре мы вернулись из похода по вулканам Камчатки. К моему изумлению, я увидел приказ о своём отчислении. Я недоумевал. Разве это справедливо? После стольких скитаний студентов-мытарей по неведомой Ойкумене, вместо триумфальной встречи нас берут и так запросто выгоняют вон из института! Я тогда влетел в кабинет замдекана Геологоразведочного факультета ТПИ, с вопросительно-восклицательным воплем:
– За что?
– Как за что? За опоздание на учёбу. Учиться надо, Гриня Камчатский, а не вулканы покорять! – улыбаясь, промолвил он. – Пиши объяснительную. В следующий раз шутить не буду. Благодари своего покровителя профессора Черепнина.
Заведующий кафедры геологии и разведки руд редких и радиоактивных элементов, профессор Владимир Константинович Черепнин был действительно наш бог. Его изречение «лучше недобдеть, чем перебдеть» передавалось студентами из поколения в поколение. Он был строг, настойчив, принципиален. Как скульптор, он лепил из нас «мозговитых» геологов-практиков. Он любил нас самозабвенно. Никогда не сдавал, всегда защищая своих безалаберных редкачей «до последнего патрона».
Второй раз меня отчислили за неучастие в ремонте учебного корпуса №10. В 1971 году я вернулся с восхождения на гору Белуха, самой высокой точки Сибири. Но не успел я скинуть рюкзак с плеча, как мне сообщили, что на десятом корпусе красуется огромный красный плакат, на котором белыми буквами выведена моя фамилия с лозунгом «Григорий – разгильдяй и прогульщик! Таким у нас не место!» Это был конец. Потому что такие плакаты писались по указанию комитета комсомола.
Но меня опять спас профессор В. К. Черепнин: как потом выяснялось, он ходил к проректору и ректору ТПИ и просил дать мне ещё один, последний шанс. И я отделался очередным выговором.
Я очень благодарен нашим преподавателям и наставникам. Они, как могли, помогали нам: вытягивали в сессии, оберегали от бед, незримо формируя из нас геологов. Их знания и дух впитывались по каплям в наши неугомонные мозги и души. Никто не знает, но многие наши туристические походы финансировал профессор К. В. Радугин. А сколько сил и времени отдали нам Г. А. Иванкин, А. И. Баженов, С. С. Ильинок, А. В. Аксарин и др., которые, не щадя здоровья, до глубокой ночи вдалбливали в нас свои знания!
Но самое главное: мы не состоялись бы как настоящие геологи, если бы в нашей жизни отсутствовал город Томск. Я скажу больше. Над городом Томск существует незримая аура. Здесь все излучает какую-то духовную энергетику. И люди стойкие, чувствительные – всё чувствуют достаточно остро. Здесь даже трава шелестит и колышется иначе, как-то мягко и призывно. Лес ярче. Листва зеленее. Цветы пахучее. Деревянные дома теплее. Снег искрится как-то особенно. Небо пронзительно глубокое и чистое. Песни звучат звонче и душевнее. Женщины – сердечнее, нежнее, красивее. Томск для меня как Оптина пустынь для православного. И если раньше Томск прозвали Сибирскими Афинами, то сейчас я бы его назвал студенческим Иерусалимом.
А наши студенческие общежития геологов – Усова, 13А и Пироговка, 18 – как две пристани на обочине Млечного пути. Вот почему в наши годы на лестницах этих зданий собирались многочисленные сборища студентов – петь песни. Наши песни. О том, как «люди идут по свету», как «лето уходит на юг», какая «сырая тяжесть в сапогах», и что «я иду-иду-иду и путь держу на север», и какая незабываемая «Кодарская осень», а также «Баксанская осень», и как «трещит Сахалинский мороз», и как дует «ветреный Баргузин», и что «ты геолог, словно ветер на закате, на рассвете, тоже ходишь, что-то ищешь по планете».
Песни, как молитвы в храме, соединяли и наполняли нас. В них высвечивались наши желания, обострялись чувства. И томил, звал куда-то в несбыточное, вечный горн наших беспокойных генов, доставшийся нам от первопроходцев Сибири и Русской Америки.
Душа от песен рвалась любить, мечтать, странствовать, жить в дебрях, во льдах, на кручах, в океанах.
Вот почему после окончания института я выбрал море – палубную жизнь морского геолога. Нет, это не крик души. Во всём виновата песня, которая вдруг развернула меня в сторону просоленного простора морских миль: «Лишь оставь ты мне горы, да моря-океаны, и к жизни бродячей ты меня не ревнуй!» Я представлял себе горы, сияющие вдали заснеженных берегов и огромные индиго-синие просторы штормового моря, омывающего грозные скалы.
Каждое поле – это отметина на душе: восторг от очередной твоей геологической карты, труд, друзья, сказочная красота природы и новая страница в виде открытия или производственного отчёта. И в памяти всплывают поля: первое золото Камчатки и кипящие от лосося реки. Алые контрастные закаты, мёртвый посёлок Кихчик на берегу Охотского моря, лесотундра заросшая белыми грибами, и мои письма друзьям с золотым песком в конверте.
Или кромка льда в Баренцевом море со стойбищами моржей и тюленей и наши первые аномалии над будущими крупными газоконденсатными месторождениями на шельфе Сахалина.
И ночное оледенение судна, когда несмотря на морскую качку и болезнь, с ног сшибающий ветер, все выходили рубить и откалывать лёд с мачт и бортов корабля, чтобы судно не кувыркнулось в море вблизи Новой Земли.
Или самое яркое поле в Уссурийской тайге, когда меня, молодого специалиста, с отрядом забросили в верховья реки Ван-чин. И в первую же ночь у нас тигры разорвали и съели всех наших собак. Деликатес у них оказался собачий. А потом нас кошмарили весенние пожары. Горела сухая тайга. И мы окапывали очаги пожарищ, чтобы не сгореть. И здесь же была построена моя первая автодорога от трассы до нашего участка – тогда я шёл впереди, делая зарубки на деревьях, а за мной шли два бульдозера и крушили деревья. А я затаптывал одинокие цветы женьшеня, не зная, что иду по золоту. Нитка дороги через горные ущелья и перевалы соединила нас с Большой Землёй. Где Уссурийская тайга бессовестно обнималась с Японским морем.
А как ярко в полнеба сияет закат над морем Лаптева и тужились тяжёлые волны, ломая торосы льда в бескрайнем Чукотском море.
Вы знаете, что чувствует геолог, когда над ним на 360 градусов сияет небосвод звёздного неба в пустыне Кызыл-кум? А ты лежишь на песке и устало загадываешь желания, провожая засыпающим взглядом бесконечный звёздный ливень. И слушаешь, как шуршат, извиваясь в мёртвых барханах, вблизи твоей головы ядовитые змеи. И там же вспоминаются глаза, полные слез у косули-джейрана во время ночной охоты, когда автомобиль с включёнными фарами догоняет по такыру усталую косулю, она останавливается и, повернувшись навстречу горящим фарам, обречённо бредёт, прощаясь с жизнью – вся в слезах, прямо на выстрелы охотников. После участия в убийстве этой косули я никогда не брал с собой в маршруты ружье.
И одно из последних полей, подаренных мне судьбой, были джунгли Индии в штате Мизорам. Когда синева утренних отрогов Гималаев тонула в тумане влажного воздуха после первого тропического ливня. Когда утром в джунглях тебя встречают несметное количество птиц, бабочек, жуков, москитов, наполняя день музыкой. Хищники, змеи и ящерицы спали. Насекомые буйствовали. Обезьяны драли на верёвках нашу одежду. А у повара индуса варились кофе и завтрак. Где-то внизу нас ждали уже джипы, чтобы везти на маршруты. И хотелось невольно воскликнуть:
– Хорошо-то как! Господи! Мне кажется, что природа одушевлена! Что она своей красотой, воздухом, звуками, запахами, солнцем входит в тебя, и ты становишься её живой клеткой. Тебе хочется говорить с ней, вдыхать, глотать, чувствовать, жить. Она проникает в тебя, и твоя душа наполняется благодарностью и счастьем. И я был благодарен судьбе, что она сделала меня геологом.