Григорий Грошев – Разрушитель. Чужая империя (страница 2)

Чай пах чабрецом и прогревал до костей. Покалывание в кончиках пальцев усилилось. По всей вероятности, обморожение было существенным. Я вспомнил, что в последнюю свою инкарнацию умел лечить руками. Сосредоточился. На краю периферического зрения по-прежнему было две шкалы: синяя и красная. Подумал, что стоило бы проверить свои магические способности.

Если я так и оставался колдуном, то вырваться на свободу было нетрудно. По мере того, как я согрелся окончательно, мысли прояснились. Итак, Тимофей забросил меня в другое пространство (а может и время) с лишь одному ему известной целью. Мне он не объяснил ничего. Только спросил согласие. И почему я сказал ему «да»? Нужно было остаться в том самом Укрытии, возле Валуна… Там, по крайней мере, я не был злостным рецидивистом.

– Долго нам ещё ехать? – спросил солдата.

– Ты от него отойди! – рявкнул лысый коп. – Он тебя под монастырь подведёт, не сомневайся.

– Ещё пара сотен вёрст, – ответил военный, не слушая опытного коллегу. – Ты зачем выпрыгнул, а? Да ещё так ловко? Это сальто называется, так?

В голосе солдата я слышал восхищение. Да, он неприкрыто завидовал той ловкости, с которой Гриня едва не вырвался на свободу. Возможно, солдатик тоже хотел спрыгнуть с поезда, на ходу. Но смелости ему на это едва ли хватало. На стене я увидел кусок зеркала: кто-то приладил его за металлической скобой.

Я встал и посмотрел на себя. Удивлению не было предела! Передо мной был… Тот самый Семён! Хотя и отличия имелись: отметины от шрамов на лице, хищный оскал. И всё же, глаза, нос, рот – всё это было очень похожим. Просто брат-близнец какой-то! Я думал, таких совпадений не бывает.

– Смотри-ка, в себя пришёл! – рявкнул лысый полицейский. – Любоваться собою начал-с! Сейчас в камеру отведём. А там холодно, как в могиле!

– Не надо, – попросил я. – Правда, ничего не помню. Как вас зовут хоть?

– А нас не надо никуда звать, – ответил вместо своего товарища усатый коп. – Ежели хочешь чего, то и говори: господин полицейский, разрешите обратиться. Также следует называть свою фамилию и имя, дату приговора Её Величества императорского суда. И срок.

– И это, Гриня… – продолжил лысый. – Ты уж прости, но мы тебе не верим. Злобное ты существо. Подонок. Как тебя только земля носит?

– Я тоже вам не верю, – ответил ему. – Если вы, господин полицейский, за мной в воду ныряли, то почему у вас форма сухая?

– Да потому что я её снял, дурья твоя башка, – ответил лысый. – Как бы я тебя со дна поднял в мокром мундире? Это же чистая шерсть, дурья твоя башка! Как водой пропитается, непременно на дно утащит.

– А сапоги? – спросил я.

– Новые, форменные! – рявкнул лысый коп. – Да они дороже стоят, чем ты!

Значит, он разделся на берегу, наблюдая за моим погружением, и лишь после этого бросился в воду. Хитро. Сколько же времени провёл в реке Гриня? И как он вообще выжил после такого заплыва?

– Напрасно ты Старого обижаешь, – покачал головой усатый. – Он, ежели хочешь знать, спортом занимался. На играх Королевских выступал. Это тебе не хухры-мухры. Даже занял почётное второе место. С конца, правда.

– А в воду вошёл, как дельфин, – мечтательно протянул Петруша. – Какая грация…

Лысый полицейский ничего не ответил, а лишь продолжил попивать чай. Должно быть, мне нужно было сказать ему «спасибо». Поблагодарить за чудесное спасение. Но язык в эту сторону отчего-то не поворачивался. Я понимал, что за всеми событиями стоит какой-то план Тимофея. Вот уж, где актёр! Как он искусно выдавал себя за бездомного! Даже Григорий Бесстужев ему поверил.

– Я… Я прошу прощения, – выдавил из себя. – Наверно, хотел утонуть. Умереть. Теперь ничего не помню. Спасибо, что не дали мне утонуть, господин полицейский.

Люди в форме отчего-то засмеялись. Даже спокойный Пловец (так я решил звать лысого) хохотал, словно я сказал нечто очень смешное. Петруша лишь улыбался. Я прямо чувствовал, что он меня жалеет и сочувствует. Да уж, добрейшей души человек.

– Ты смотри, головой приложился, – произнёс Старый. – Об дно, что ли? Ты ж не достал до него, пакостник. Надо будет в его личное дело черкануть. Гриня извинился! И спасибо сказал.

– Да, событие, – согласился Пловец. – Может, он ещё и на путь выправления встанет?

– Ну не встанет, так ляжет, – резюмировал Старый. – В «Голубятне» и не таких ломают.

Плотная роба, которую я носил, никак не хотела сохнуть. Должно быть, её нужно было снять и куда-нибудь повесить. Но как это сделать в кандалах? Хорошо хоть, что мне не хотелось в туалет. И как только узники справляют свои физиологические потребности? Вопросов было много. А главный из них: что теперь делать? Положение заключённого меня категорически не устраивало.

– А какой у меня срок? – спросил своих сопровождающих.

– Поэна Капиталис, – ехидно сказал Пловец. – Или, как принято говорить у юристов: высшая мера.

Ноги подогнулись. Тело, которое только недавно мёрзло, бросило в жар. Глаза мои полезли на лоб, а дыхание перехватило. Наблюдая за охватившим меня ужасом, солдатик вздохнул. По всей вероятности, суровый приговор был известен всем, кроме меня. Пловец, заметив мой неподдельный страх, широко улыбнулся.

– И что же я такое совершил? – спросил дрожащим голосом. Умирать мне отчаянно не хотелось.

– Ты лучше скажи, Гриня, чего ты не совершал, – назидательно произнёс Пловец. – Банки грабил? Грабил. Дворян пытал? Пытал. А одного даже забил. До смерти! Ты, выродок разночинный, настоящего аристократа умертвил в муках. Да я бы за такое…

– Матушка подобные приговоры выносить не велит-с, да ты вынудил. Вынудил! – поддакнул ему Старый. – И Её же милостию будешь ходить по земле своими грязными ногами. Покуда она не решит…

– Что не решит? – прошептал я.

– Что время пришло, – закончил мысль Старый. – А что ты думал, всё так просто? Так гладко? Пулю в лоб – и вуаля? Нет, дорогой Гриня. Будешь ты жить и бояться. Бояться и жить! А Матушка всё помнит. У ней мозг – нечеловеческий. Аки компьютер американский. Макшинтож, слышал про такое чудо?

– Угу, – буркнул я и машинально поправил. – Только «Макинтош».

– Никак и такое похищал? – восхитился Старый. – Расскажи, как ента штуковина работает. Я только в кино видел.

– Не включал, – буркнул я.

После таких новостей разговаривать ни с кем не хотелось. Я не только попал в тело преступника, но и должен был умереть. Что же такого натворил этот настоящий Григорий? Кого он пытал? Кого убивал?

– Всё трендят, – раздался в голове голос. – Кроме того, что смертушка близенько-близенько.

Ну и нравы в этой империи! Если сказанное было правдой, то пытка преступников действительно была изощрённой. Если вдуматься, то один раз умереть легче, чем всё время жить в страхе. Впрочем, гибель в мои планы не входила. И, вероятно, не только в мои. Я внезапно подумал, что вполне мог бы убить их всех. Всех троих. И ещё больше – кто станет на моём пути. И…

– Ты глянь, глянь! – рявкнул Старый, вскакивая с лавки. – Петруша, а-ну, отойди!

– Что случилось? – удивился военный.

– Ты глянь, как у него глаза загорелись! – продолжал полицейский. – Сказано ж тебе: рецидивист. Упырь!

Его слова меня отчего-то не обидели, а развеселили. Я улыбнулся – криво, одним лишь уголком губ. Да уж, должно быть, от этих перемещений пострадала психика. Откуда у меня в голове такая мысль – убить полицейских? И военного? Но стоило только прокрутить её в мозгу, как он стал услужливо предлагать варианты уничтожения противников.

– Значит, так, – раздался в голове незнакомый голос. – Вот этого романтика – головой в печь. Со всей одури. Чтобы черепуха треснула. Хватаешь у него штык-нож. И – метким броском в лысого. Он опасный. Только он опасный из троицы ентой. А потом, тут же, врукопашную: на жирдяя. Тот покуда кабуру свою расстегнёт, ты уже в дамки выйдешь. Ну или сдохнешь. А где наша не пропадала?

Я в ужасе крутил головой, пытаясь обнаружить источник шума. Вот это дела! Мало того, что я путешествовал между мирами. Мало того, что занимал чужие тела, будто костюмы или автомобили. Так у меня ещё и крыша отъехала! Начисто! Удивлял говор внутреннего голоса. Например, я прекрасно знал, как говорить и писать слово «кобура». Но он произносил именно так: «кабура», с ударением на первый слог.

– Ну ты гуманист, – продолжал голос. – Ладно. Скоро начнёшь слушать меня. А то оба сгинем. В смысле, я сгину. Тебя-то и не, поди.

– А ты кто? – мысленно спросил я.

– Гриня, – вздохнул он. – Был. Таперича ты – Гриня.

– Ничего не помню и не понимаю, – подумал. – Как я твоё тело занял, бандит?

– А шоб я знал, – ответил настоящий Григорий. – Дело так было. Солдатик дверь открыл – на палец. Я его толкнул, он рухнул. Тут же – сдвинул дверь. Шаг, качусь. Весь сжался. Гляжу – река, но край виден. Бегу. Ну, как бегу? В кандалах побегай, ага. Нырнул – думаю, выплыву куда. А чувствую – тону. Ухожу. И тут – свет. Мужик такой бородатый, с волосами длинными. И спрашивает: жить хочешь? Баю ему – да. Ну он… И всё. И тебе отдал моё туловище, значится…

Эту информацию нужно было переварить. Я задал ещё несколько вопросов по поводу света и бородатого мужика. По всему выходило, что это был Тимофей. Он, вероятно, мог менять своё обличье. Вот только как он перенёсся так далеко от Москвы? Название города, Соликамск, было мне знакомо. И, кажется, он находился в сотнях километров от места моей последней инкарнации.