Тишина. Молчание. Алексу не смешно: такой невинный на первый взгляд вопрос может таить в себе массу неожиданностей. Не ходил ли он в метро? Не пил ли алкоголь? Одного неверного ответа достаточно, чтобы получить много проблем. Лучше просто рассказать свой привычный распорядок, дабы не вызывать подозрений.
- Ну… Около 8 утра пришёл в Редакцию, в 14 часов – перерыв на обед, - говорит Главред. - С работы ушёл не ранее 6 часов вечера. Посетил выдачу продуктов. С 10 часов готовился ко сну, - быстро отвечает Алекс. Сила привычки – страшная сила. Все его дни похожи, как братья.
- Правильно, - кивает Швак. Он сжал стальной стакан с такой силой, словно хотел его смять. – Мы всё проверили. Но… Из спецлавки ты, Алекс, вышел в 18.10 часов. А на камере дома появился в 20.15. Где же ты был целых два часа?
- Не знаю, - лжёт Алекс. Ему не нравится, что инспектор говорит с ним свысока. – Не помню. Ходил по городу. Возможно, даже…
- Что?
- Спускался в метро, - вздыхает Главред. – Грешен. А кто не ходит в метро?
- Виктор С-202, - серьёзно отвечает инспектор. – Сколько раз, Алекс Р-101, ты сказал неправду?
- Не знаю, - честно отвечает Алекс. Разговор начинает его изрядно утомлять. Усталость, усталость заполняет все его мысли. – Я говорю не правду, а «Истину».
- Да, это кредо… - инспектор улыбается. Может показаться, что он доволен результатом. – Кредо такое мощное, как будто удар по темечку. Знаешь, в детстве я мечтал быть журналистом. Или писателем.
- А я – полицейским, - лжёт Алекс. С трудом сдерживается, чтобы не заржать в голос. «И что смешного-то?!»
- Но машина распределения… - картинно вздыхает Швак. - Да славится мудрость Главы… Выбрала мне путь. Путь…
- Да, - разговор изрядно утомил Главреда. – Путь – это наше всё. Думаю, что и разговор – всё?
- Я ещё зайду к тебе на работу. Подозреваются все. Нам нужны улики.
«Тебе нужны признания», - думает Алекс и провожает инспектора до двери. Ему жалко порции энергочая. «Они могут подсматривать», решает Главред, а потому идёт в Редакцию, чтобы записать новые мысли. На ходу он придумывает шифр, которым воспользуется сегодня.
«Читая эти строки, вы, должно быть, заинтересовались, в чём заключается работа журналиста? Признаюсь, меня самого некогда мучил этот вопрос. Теперь я один из самых ярких передовиков пера, и точно знаю, что нужно делать и как. Нужно стать глазами идеального общества. Люди, прикованные к станкам и семьям, зачастую не видят самых интересных вещей. Не видят новых окон и дверей, любезно подаренных им Главой, не чувствуют той опеки, которую каждодневно оказывает государство.
Чтобы вы поняли, в чём состоят мои трудовые обязанности, я вспомню недавний случай из моей практики. Однажды я готовил репортаж о невытравленых остатках духовности в нашем идеальном государстве. В поисках представителя древнейшей профессии – проповедника, я оказался в самом сердце Метро. Там горит аварийное освещение, иногда разводят костры. Тускло и темно.
Впрочем, не знаю, где у Метро сердце, а где печень, ибо подземка – это уголок свободы, уникальный атавизм, сражаться с которым нет никакого желания. Вход в метро не охраняется солдатами с десяти вечера до восьми утра. То есть туда может прийти, кто угодно; сделать там, что пожелает. И его не отдадут полиции – из чувства солидарности, ведь в Метро ходят не только опустившиеся нищие, но более-менее состоятельные, рабочие люди. Любого, кто окажется в Метро в неположенное время, могут расстрелять без суда.
Внутри, на старинном участке жизни мёртвой городской артерии, предприимчивые граждане продают алкоголь – бутылочками. Сбывают обезболивающие и окрыляющие зелья собственного приготовления. Реализуют сомнительную пищу, доставленную неведомо откуда, а также торгуют собственными телами и даже… телами маленьких детей.
Глядя на это, мне становится дурно. Детей всегда было жаль всем, кроме родителей, но это уже чужая воля, как с ними поступать. Своему сыну ходить в Метро я бы не позволил, ведь здесь столько зла, насилия и прочих соблазнительных слабостей! Однако сын мёртв, и все мои слова пусты.
Мимо меня в полутьме прошёл человек, похожий на журналиста одной газеты в обнимку с другим гражданином мужского пола. Их глаза светились радостью и любовью (аж противно!) даже сквозь очки. Здесь есть место и для таких людей. Однако целью моего визита было не бабу себе купить на двадцать минут за 5 талонов, а найти адепта ушедшей в историю религии.
В одном из вагонов старинного средства передвижения, чуть дальше по тоннелю от «Рыночной площади», я увидел группу людей, скучившихся вокруг старца в потрёпанном комбинезоне. Длинные волосы торчали из-под защитного головного убора. Начало его бредней я пропустил, но часть высказываний помешанного я всё же уловил:
- Вы, граждане… Вы слабы… Не можете дышать без фильтра, без маски… Узрите же! – с этими словами он сорвал с лица защитное приспособление, и мы увидели беззубый рот, морщинистый лоб и услышали голос, не искажённый фильтром: - Я сильнее всех вас! И Бог велик, коим слугой я живу, он всемогущ, он готов прощать.
- Прошу прощения, - перебил его я, не обращая внимания на фокус с маской. Носовой микрофильтр – военная разработка, и в нём нет ничего сверхъестественного. Но душевнобольных злить не стоит. – О каком боге вы ведёте речь?
- Ты! – взревел он. – Как посмел перебить Глас Божий?
«Чей глаз?» - спросил паренёк, но сумасшедший лишь зыркнул на него, и тот смущённо замолчал.
- Ты - враг Бога! Бог един, и он всемогущ! Пошёл прочь! – закончил свою речь старец.
- Ну, если вы не возражаете, я ещё немного послушаю. Жутко интересно. Клянусь, - пришлось пойти на хитрость. – Уж простите мою дотошность.
- Бог с тобой, - махнул рукой старик. – Бог умеет прощать, да простит он твою неприкаянную душу. Внемлите, дети мои. Было у Бога три сына. Старший – самый умный, средний – не плох для общеинтеллектуальных работ, а третий, младший, совсем идиот, прости грешного, господи…
- ИдеОт? – переспросил я. – Идеологический Отдел? Соглашусь, там встречаются и такие…
- Замолчи, именем святых! Идиот он был, тупой, как ты, блудливая овца всё стадо перепашет… Так вот, кто нашёл в отце Бога первым, дети мои?
- Старший, - неуверенно протянул тот самый паренёк, и все тут же подхватили: «Старший, старший».
- Нет! Во тьме безверия вы… Младший! Ибо идиотом был, и верил, молил, надеялся. И отыскал Бога он в сердце своём. А остальные только о животе своём думали, да так без господа и остались.
- Но, пардон, вы сравнили меня с младшим… Отчего ж я не верю вашим словам?
- Потому как душа твоя, что ребёнок, в сотню тельников спрятана, и не просто подступиться к душе, - неожиданно спокойно ответил старик. – Но будет день, и ты станешь героем, и разом все одёжки падут с тебя, и станет действие богом твоим, путём твоим ко спасению… Но слаб ты пока, и любишь образ, диавлом созданный. Самого нечистого плотски желаешь…
- Нечистого? В смысле, человека, который не ходит раз в неделю на тотальную очистку?
Но старик, ничего не сказав, надел маску и отправился прочь. Вглубь тоннеля Метро. Туда, куда никто не ходит! Той же ночью я сидел за экраном лэптопа и готовил статью: «Вера в «Бога» - дармовая смесь для неблагонадёжных».
Запись 9
Дверь в камеру открывается. Свет, свет бьёт в глаза, заставляя щуриться, закрываться от него. Главред встаёт на ноги – шатается. Он хотел бы видеть себя со стороны. Он хотел бы оказаться героем: бесстрашным, несгибаемым, несокрушимым. Таким, которых часто изображают на плакатах. Но ему страшно, ведь его пугает неизвестность. Он немного жалеет, что начал всю эту историю, но… остановить её уже невозможно.
Алекс смотрит на свои руки. Под ногтями – запекшаяся кровь. Пальцы немеют, почти не разгибаются. Мизинец на левой руке почернел. Его он чувствует, но не так, как остальные пальцы. Языком щупает щели, где раньше были зубы. В его-то годы, они все сохранились! До вчерашнего дня. Ноет челюсть, и от этой боли хочется взвыть. Сколько зубов ему выбили? Один, два, три…
- Александр Р-101, - басит конвоир. – Выходим.
На ватных, слабых ногах Главред делает шаг вперёд. В ушах – свист, весь мир шатается вокруг и зеленеет. Словно в зеленом тумане, всё плывет. Слабость. Из последних сил он выравнивает спину и пытается делать энергичные шаги.
Его ведут без наручей. Кожа на запястьях стёрлась почти до костей. Ведут – сильно сказано, потому что отступник с трудом делает шаги, передвигаясь медленно. «Я все ещё главный редактор? – думает Алекс. – Или уже нет? И почему они не могли сделать мягкие наручи, чтобы кожу не сдирать?»
- Сядьте, - приказывает Стефан. Главред, несмотря на замутненное сознание, обратил внимание на гематомы на лице следователя. – Руки на стол.
Главред послушно кладет кисти. На них нет живого места, все в гематомах и ссадинах. Спица погнулась. В правой руке следователь держит молоток. Резиновый. Алекс покорно смотрит на свои распухшие ладони на стальной поверхности. Здесь даже есть жёлоб для стока крови. Оцинкованная сталь - чистая. Значит, кто-то протирал стол, аккуратно счищая пятна и помарки крови.
