Григорий Голосов – Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе (страница 20)

Так что не приходится удивляться, что в 2007 году Вад был триумфально избран на второй срок. Он пообещал, что этот срок – последний, как и положено по конституции. Но чем ближе к следующим выборам, тем яснее становилось, что Вад готовился обойти закон, используя обычную в таких случаях уловку: ссылку на то, что впервые он был избран до того, как ввели ограничение на число президентских сроков. И действительно, в январе 2012 года конституционный суд страны разрешил Ваду баллотироваться вновь. Было широко известно, что останавливаться на этом Вад не собирался. «Старику» уже стукнуло 85 лет, но он активно готовил своего сына к тому, чтобы тот стал преемником. У большинства сенегальских политиков такая перспектива не вызывала оптимизма. Активность оппозиции резко возросла.

В последние годы правления Вад давал своим оппонентам немало поводов для критики. Его реформаторский настрой угас. Место инфраструктурных проектов заняло строительство мемориальных сооружений, главным из которых стал построенный с помощью специалистов из Северной Кореи «Монумент африканского возрождения», по высоте на три метра обогнавший статую Свободы в Нью-Йорке. Процветала коррупция.

Тем не менее у Вада были хорошие шансы на победу. Наиболее перспективных кандидатов от оппозиции сняли с выборов. И конечно же, Вад по-прежнему надеялся на голоса крестьян, которые ничего не знали о столичных разборках. Оппозиция нуждалась в том, чтобы ее голос был услышан всей страной. И он был услышан с помощью гражданского общества. В феврале 2012 года сенегальскую столицу охватили массовые протесты молодежи. Не обошлось без баррикад и человеческих жертв. Однако результат налицо. Вад проиграл в обоих турах выборов и уступил власть победителю, Маки Саллу, который когда-то был соратником Вада, но разошелся с президентом после его избрания на второй срок. Так что сенегальская демократия, которая в течение какого-то времени висела на волоске, все-таки выжила. Но она и по сей день остается весьма проблемной.

Случай Сенегала особенно хорошо иллюстрирует роль авторитарных институтов в переходе от электорального авторитаризма к демократии. В отличие от Мексики и Малайзии, где эти институты функционировали довольно гладко, а режимы не носили персоналистского характера, ситуация в Сенегале характеризовалась слабой ролью правящей партии и представительных учреждений. Режим не утратил персоналистского характера при передаче власти от Сенгора к Диуфу, хотя уровень персонализма, несомненно, снизился. В таких условиях решающую роль сыграли личные качества диктаторов, отсутствие у них большого властолюбия и мессианских амбиций. Рассчитывать на то, что это может стать распространенным явлением, не приходится. Но даже и при благоприятном сочетании субъективных условий переход Сенегала к демократии был и остается трудным.

2.4.4 Кейс-стади: случай Зимбабве

Бывшего президента Зимбабве Роберта Мугабе принято осуждать и даже высмеивать из-за крайне неудачной экономической политики, которую его правительство проводило в течение примерно полутора десятилетий, с начала нулевых годов. Символом этой политики, приведшей к гиперинфляции, стала купюра достоинством 100 триллионов зимбабвийских долларов, репродукцию которой легко найти в Сети. И хотя в последние годы в стране наблюдался умеренный экономический рост, жизнь там остается тяжелой, и это по-прежнему дает все основания для претензий к правительству. Мугабе, очевидно, плохой экономист. Но политик он выдающийся, и это надо учитывать, чтобы понять причины как его политического долгожительства (37 лет у власти – не шутка), так и постигшего его в конце концов краха.

Истоки политической карьеры Мугабе – в освободительной борьбе, которую коренное население страны вело против монополизировавшего власть и собственность белого меньшинства. В этой борьбе Мугабе проявил и героизм, поплатившись за нее десятком лет тюремного заключения, и незаурядную эффективность. Партия ЗАНУ (Африканский национальный союз Зимбабве, ныне ЗАНУ – Патриотический фронт), которую он возглавлял, пользовалась поддержкой не главного спонсора тогдашних африканских освободительных движений – Советского Союза, а Китая. СССР поддерживал другую партию, ЗАПУ. Сходная ситуация соперничества коммунистических держав была в Анголе, Мозамбике и ЮАР, и везде победили просоветские движения. Китайская помощь была пожиже советской.

Однако Мугабе удалось переиграть и лидера ЗАПУ Джошуа Нкомо, и умеренных оппозиционеров во главе с Канааном Бананой, без посредничества которых относительно мирное урегулирование конфликта в 1980 году было бы невозможным. Но наследие вооруженной борьбы против апартеида никуда не делось. Главные части этого наследия – это, с одной стороны, партия ЗАНУ – ПФ, которая осталась при Мугабе довольно мощной и хорошо организованной силой, а с другой стороны – современная армия Зимбабве, руководство которой сформировано из ветеранов партизанского движения и прочно интегрировано в структуру правящей партии. Дистанция между политическим и военным руководством в Зимбабве всегда была очень короткой. В классической литературе, посвященной роли военных в политике, такая модель определяется как «проникновение». Эта модель позволяет гражданским политикам эффективно контролировать силовиков, но только при условии, что они играют видную роль в политическом руководстве.

В период освободительной борьбы Мугабе придерживался марксистско-ленинских взглядов, но после прихода к власти отказался от идеи создать государство коммунистического типа. Это принесло свои плоды. Сейчас уже трудно поверить, но в 80-х годах темпы экономического развития Зимбабве были куда более впечатляющими, чем у тех стран, где просоветские правительства всерьез принялись за строительство социализма, – Анголы и Мозамбика. Мугабе был прагматиком. Его интересовала не идеология, а власть, которую сначала пришлось делить с Бананой и Нкомо. Это продолжалось недолго. Уже во второй половине 80-х Мугабе стал единовластным правителем страны.

Казалось бы, наступило самое время для того, чтобы все-таки установить однопартийную диктатуру. Но Мугабе оказался умнее. Он понимал, что политизация армии дает ей слишком большую власть в рамках правящей партии и при однопартийном режиме он слишком зависел бы от военных. Поэтому Мугабе пошел по пути электорального авторитаризма. В Зимбабве на регулярной основе проводились выборы, была разрешена деятельность не только фиктивной (этим сейчас никого не удивишь), но и настоящей оппозиции. К концу 90-х ее лидером стал Морган Цвангираи, ранее в течение 20 лет сотрудничавший с режимом.

При этом режим Мугабе оставался диктатурой. Выборы в Зимбабве не были фиктивными, в них действительно участвовала оппозиция – но результаты подделывались. Оппозиция не запрещалась, но подвергалась репрессиям. Однако видимость «демократического процесса» оставляла у Мугабе железный аргумент, который он всегда мог предъявить собственной партии и военным в ее руководстве: он один мог выиграть для них выборы. Настоящие проблемы у Мугабе начались только тогда, когда в 2008 году, на пике экономического кризиса, он уступил Цвангираи в первом туре президентских выборов. Власть он не отдал: сначала договорился с соперником, убедив его отказаться от участия во втором туре в обмен на пост премьер-министра, а потом и вовсе избавился от него, отправив его в эмиграцию. Сторонники Цвангираи подверглись жестоким репрессиям.

Теперь Мугабе остался наедине с собственной партией и военными, но – возможно, ввиду естественной в преклонном возрасте утраты политического чутья – не понял, что ситуация изменилась. Он по-прежнему играл роль единоличного правителя. И тут в полный рост встал вопрос, преследующий приспешников любого пожилого правителя: что потом? Иными словами, вопрос о престолонаследии. У военной фракции в руководстве Зимбабве был предпочтительный преемник, вице-президент Эммерсон Мнангагва, который фактически уже заправлял в стране, отвечая, в частности, за то, что в России называют «силовым блоком».

Однако Мугабе неожиданно подверг Мнангагву опале, фактически назначив преемницей свою жену, которая доверием военных никогда не пользовалась. После этого дни Мугабе у власти были сочтены. 14–15 ноября 2017 года, после того как Мугабе отправил Мнангагву в отставку, военные свергли Мугабе, поместив его под домашний арест. Однако окончательно судьба диктатора решилась только тогда, когда партия ЗАНУ – ПФ сначала призвала его подать в отставку, а затем, когда Мугабе отказался, подтвердила этот призыв, начав в парламенте процедуру импичмента. Мугабе поддался давлению, в результате чего Мнангагва занял президентский пост. Он остается президентом по сей день. Выборы 2018 года, которые Мнангагва выиграл с небольшим перевесом, были расценены международными наблюдателями как нечестные. Постепенно новый президент консолидировал свой контроль как над вооруженными силами, так и над правящей партией. Все в Зимбабве, даже гиперинфляция, вернулось на круги своя.

Случай Зимбабве должен охладить оптимизм тех, кто на основании предыдущих кейс-стадис мог бы прийти к заключению, что партийные режимы, существующие в электоральных автократиях, обязательно приходят к демократизации. Этот путь – не только долгий и мучительный, но и ненадежный. Авторитарные доминирующие партии действительно могут сделать выбор в пользу демократизации. Но вполне реален и совсем другой вариант: даже когда персоналистский элемент режима в буквальном смысле изживает себя, как в Зимбабве, где Мугабе прожил чуть больше года после отстранения от власти, правящая партия может сделать выбор в пользу сохранения старого порядка. Более того, этот выбор в условиях электорального авторитаризма является естественным, и то, что наличие правящей партии несколько смягчает персонализм режима, лишь увеличивает его устойчивость перед лицом кризиса.