Григорий Федосеев – Тропою испытаний (страница 2)
– Трофим Васильевич, начинается ваша вотчина! – крикнул Хетагуров Пугачёву. – Посмотрите-ка, что за причуды, какая красота!
– Смотрю и дивлюсь. Тут, кажется, сам чёрт ногу сломит, – ответил тот, не отрываясь от бокового окошка.
– Есть где разгуляться молодцу, – пошутил Лебедев.
С высоты трёх с половиной тысяч метров был хорошо виден Становой. Слева, справа и впереди лежали угрюмые цепи гор, уходившие в необозримое пространство. Хребет разворачивался перед нами грандиозной панорамой.
Машина, набирала высоту. Но надвигавшиеся горы всё ещё заслоняли дальний горизонт. Становой хребет там, где он кончается, достигает наибольшей высоты и имеет совершенно дикие очертания. Нас встречали остроглавые вершины, то появляющиеся, то исчезающие за крылом самолёта. Всюду виднелись пропасти, нагромождения скал, отвесные стены, окружавшие цирки.
– Тропа!.. – закричал кто-то, припадая к окну.
Внизу показалась узкая полоска взбитого снега – это действительно тропа. Она шла по каменистому гребню наверх, вилась по крутым откосам и терялась среди отвесных скал. Затем снова появлялась на вершине остроглавого утёса. Мы были озадачены. Кто проложил её среди каменных громад?
Самолёт плыл низко над хребтом, отчего гул моторов становился сильнее. Вдруг на снежной полоске, окаймляющей сверху обрыв, появилось вспугнутое стадо крупных зверей светло-жёлтой масти. Животные бросились к откосу, но почему-то круто повернули обратно и, рассыпавшись, исчезли среди скал. Я успел лишь приметить, что все они были с толстыми рогами. Это, вероятно, снежные бараны, они и проторили тропы по горам.
Становой хребет оборвался так неожиданно, что мы не успели рассмотреть его северные склоны. Самолёт стал разворачиваться, изменяя направление. Из-под правого крыла показалась всхолмленная низина – Алданское нагорье. Оно простиралось далеко на север и терялось где-то в мягкой дымке солнечного утра.
Летели долго, кружились над большими озёрами и широкими руслами заледеневших рек. Скучно смотреть с высоты на однообразную снежную равнину, то залесенную, то покрытую большими пятнами марей. Ни струйки дыма, ни дорог, ни следов человека. Даже Становой, видневшийся над горизонтом, не освежал пейзажа.
Через час показалось широкое русло Учура, сдавленное с боков чёрной тайгой. Машина забирает вправо и идёт к стыку трёх хребтов: Джугджура, Джугдыра и Станового.
Воздух прозрачен, даль становится доступна глазу. Мы видим, как на широкую заснеженную марь выскакивают два лося. Они не могут понять, откуда шум, бегут навстречу самолёту, затем бросаются в разные стороны и исчезают в перелесках.
Машина всё ближе подбирается к горным нагромождениям, заполняющим впереди широкий горизонт. Становой возвышается от нас справа. Продолжая его, тянется дальше, к Охотскому морю, широкая лента Джугджура.
Пролетая приблизительно над границей хребтов, мы увидели истоки реки Маи (Половинная).
К югу от Станового – Джугдырский хребет. Глядишь на его вершины сверху, и кажется, что лежат груды камней, давно приготовленных для какой-то грандиозной стройки. Да и стройка уже началась, но произошло землетрясение. Часть территории осела и заросла лесом, другая же, наоборот, поднялась высоко вместе со стенами начатых сооружений, развалинами башен, глубокими выемками, заваленными обломками.
А вот и река Мая. Глубокой щелью она прорезала горы. Высокие гольцы склонили над ней свои вершины. Каким-то чудом над ущельем удерживаются каменные громады скал. Кажется, дотронься до них, и всей тяжестью своей сорвутся они в бездну.
Тесно Мае в крутых берегах. В бешеной злобе силится она раздвинуть выступы скал, разметать стремительным потоком каменистые перекаты, срезать кривуны. Но пока что река не разработала себе сколько-нибудь спокойного русла. Почти треть своего пути Мая течет в тисках высоких гор.
Нас это открытие встревожило. Хаотические нагромождения гор вблизи реки вряд ли позволят нашим подразделениям беспрепятственно передвигаться в этом районе. А миновать его мы не можем и, значит, будем вынуждены столкнуться с препятствиями, преграждающими проходы к этой своенравной реке и её многочисленным притокам.
Самолёт, миновав Джугдыр, повернул на восток к заливу, к Удской губе, где мы должны приземлиться, чтобы заправить машину. Летим над широкой долиной. Местность резко изменилась. Под нами лежали волнистые мари, рассечённые многочисленными речушками и обмежёванные жалкими перелесками. Летом здесь путешественника поджидают гнус, топи и непроходимые болота. Тут всё однообразно и, как в пустыне, почти нет ориентиров.
На ледяном «аэродроме» нас встретил заместитель начальника экспедиции Рафаил Маркович Плоткин, прибывший сюда несколько дней назад для организации оленьего транспорта и заброски продовольствия в глубину приохотской тайги. О нашем прибытии ему сообщили из штаба.
– Пошли, пошли, – торопил он нас, – ко мне в палатку, угощу строганиной – пальчики оближете!
Возле палатки стоял готовый в путь олений обоз в пятьдесят нарт, нагруженных мукой, ящиками, тюками. Груз пойдёт в горы, в местоположение базы нашей топографической партии. Рафаил Маркович отдал каюрам последние распоряжения, те покурили, вполголоса поговорили между собой, и обоз цепочкой двинулся на запад.
С моря тянула холодная позёмка. Ветер, роясь в снежных сугробах, срывал искристую пыль, уносил куда-то в глубь материка. На берег со скрежетом выпирал лёд, сдавленный разыгравшимся морем. Огромные льдины вздымались, глухо падали, потрясая землю.
Морской холодный ветер звонко трепал борта палатки, но внутри было тепло. Нас действительно тут поджидали: на свежей еловой хвое, устилавшей пол, стояли сковородка жареной наваги и огромная эмалированная чашка кетовой икры, пересыпанной завитушками тонко нарезанного лука. На раскалённой печке доваривалось мясо, распространяя аппетитный запах какой-то острой приправы. Мы стали размещаться.
– Посмотрите, на что способно Охотское море, – похвалился Плоткин, показывая крупную кету величиной с хорошую сёмгу. – Редкий экземпляр, к тому же свежий.
– Кирилл Родионович имеет возможность блеснуть своим талантом, – сказал Хетагуров, усаживаясь на пол и по-кавказски подбирая под себя ноги.
– Это вы насчёт строганины? Можно. Но оговариваюсь: если не получится – не обижайтесь. Я ведь знать не знаю, с головы стружат рыбу или с хвоста. – Кирилл Родионович Лебедев, лукаво улыбаясь, достал из-за пояса увесистый нож уродливой формы и добавил: – Не пугайтесь, нож собственной конструкции.
Он ловко отрубил у кеты голову, хвост, содрал со спины кожу, и в чашку полетели тонкие, словно хрустальные, стружки розовой мякоти. Они на лету свёртывались в трубки. Их обрызгивали уксусом и посыпали чёрным перцем.
– Настоящая строганина должна быть с хрустом, что хворост. Мы её сейчас выставим на мороз, пусть крепнет… – Лебедев, приподняв борт палатки, высунул чашку со стружками на холод.
– Опять ждать? Я больше не согласен. Да и к чему такая жертва! Начинаем с наваги! – послышался из дальнего угла голос начальника партии Нагорных.
– Правильно! – поддержал его Хетагуров. – Ну-ка, наберите мне в ложку икры. Смелость города берёт…
– Товарищи! – взмолился Кирилл Родионович. – Минуту терпения, сейчас стружки поспеют!
И как бы в доказательство за палаткой что-то аппетитно хрустнуло.
– Слышите, лопаются, значит, правда спеют… – торжествовал «повар».
Хруст повторился ещё и ещё, затем кто-то подозрительно чавкнул, зарычал. Хетагуров приподнял борт палатки. О, ужас! Две лохматые собаки в жестокой схватке оспаривали своё право на строганину в чашке.
– Ишь вы, проклятые! – взревел не своим голосом Кирилл Родионович, выскакивая наружу.
Собаки огрызнулись на него и рысцой потрусили в посёлок.
– После такого экзотического блюда, как строганина с хрустом, давайте перейдём к чему-нибудь более обыденному. Это надежнее. Предлагаю начинать с мяса, – сказал Пугачёв.
За палаткой ещё долго чертыхался Кирилл Родионович. Плоткин с грустью смотрел на обрезанный скелет кеты.
Пока завтракали, машину заправили, и вскоре мы снова в воздухе. Летим на восток. Под нами море. Огромные сжатые ветром поля льдов застыли, упираясь в берег. За ними в лучах солнца блестит вода. И где-то уже совсем недалеко видны расплывчатые силуэты островов. Вот они точно ожили, двинулись навстречу, обходя со всех сторон самолёт. Машина забирает влево и идёт над Феклистовым и Большим Шантарским островами. У восточных берегов их властвует шторм. Какая величественная картина – буря на море в солнечный день! От далекого горизонта и до крайних островов всё кипит расплавленным серебром. Нельзя смотреть. Разыгравшиеся волны одна за другой разбиваются о выступы скал, дробятся о камни. Постоянная битва двух могучих сил: с одной стороны, упорство скал, с другой – ярость ненасытного моря. Словно рать, оберегающая рубеж материка, многочисленные острова упёрлись в море неровными крутыми берегами да рифами. Волны лижут их, захлестывают, отступают и снова бешено бросаются на штурм. Куда ни взглянешь, всюду следы разрушений – груды свалившихся камней.
На островах нам не удалось наметить подходящую площадку для посадки самолёта, и мы повернули обратно.
Возвращаясь, летели над мелкими островами, расположенными близ материка. Они представляют собой остатки высоких гор, размытых морем, некогда вторгшимся на территорию суши. Среди них есть небольшие островки, сложенные из одних скал, без растительного покрова. Это излюбленные места морской птицы. На них, видимо, и располагаются птичьи базары. Граница суши обозначалась на большом расстоянии резкой чертой скал, местами высоко поднимающихся над заледеневшим морем.