Григорий Федосеев – Том 1 (страница 73)

Закусив копченым мясом и запив чаем, заваренным душистым рододендроном, мы стали собираться на вершину пика. Было три часа дня. Этот подъем оказался самым тяжелым и опасным. Поднимались все тем же медвежьим следом, причем сообща, то подталкивая друг друга снизу, то перетаскивая один другого с карниза на карниз, пока не оказались на верху отрога.

Все устали, пришлось сделать привал уже перед последним подъемом на пик.

— Стало быть, вы, товарищи, возвращайтесь на стоянку, а я все вытащу наверх, что не успею, закончу завтра утром, — сказал Бурмакин, демонстрируя перед нами свою богатырскую грудь, обожженную солнцем и искусанную мошкою.

Все переглянулись. Один — за всех! Но ему не впервые выручать нас своей силой.

Это был товарищеский подвиг, который трудно оценить.

Чтобы не злоупотреблять добрым характером Михаила, с ним остались я, Курсинов и Алексей, а остальные вернулись в цирк.

Бурмакин навьючил на себя, кроме своей сверхгрузной поняжки, еще одну и ровным шагом пошел на подъем.

Когда мы оказались на вершине Двуглавого, покрасневшее солнце уже пряталось за горизонт.

Я сел на край гранитной площадки и, отдыхая, стал смотреть вдаль. Под нами лежали сказочные горы, их красоты не передать словами. Сила впечатлений была так велика, что все, видимое нами с Двуглавого пика, запомнилось на всю жизнь. Этот день стал счастливейшим днем жизни — мы достигли своей цели.

Алексей сидел рядом на сложенном грузе, задумчивый и грустный. У его ног примостился Курсинов. Он снял вконец изорванный поршень и стягивал дыру ремешком, изредка бросал свой взгляд на запад, где, прикрываясь тенью склонившегося к горизонту солнца, виднелись Кинзилюкские гольцы, Фигуристые белки и неприветливое Канское белогорье.

— Ты посмотри, Алеша, через какие пропасти прошли и куда добрались, на самую вершину, — сказал Курсинов, осматривая горы. — Теперь можно и возвращаться, наша совесть чиста, не остались в долгу перед Родиной; а вот уж как он будет отчитываться — не знаю, наверное, думает, что мы не вернемся. Эх, Мошков, Мошков, за что только мы тебя любили…

— Не верю, Тимофей Александрович, чтобы он забыл про нас, — ответил, оторвавшись от дум, Алексей. — Разве он не понимает, за этакое дело ему никогда не рассчитаться.

— Скоро уже месяц как он ушел, доколь же ждать? — отвечал Курсинов.

— Да… теперь не дождаться ни Мошкова, ни хлеба, ни махорки, — сказал Алексей, вставая.

Мы уже смирились с мыслью, что самолетов не будет, не прислушивались к ветру, налетавшему с запада, да и реже старались думать о Мошкове. Слишком загадочным было его поведение, тем более, что все мы знали Мошкова как преданного товарища. Теперь мне и Павлу Назаровичу предстояло изыскать перевал через Агульское белогорье, доступный для лошадей.

Два дня мы бродили по вершине Кинзилюка. Тогда-то мы и обнаружили две больших звериных тропы, идущих на юг с Орзагая и Агула. К ним присоединяется и наша тропа. Таким образом, вершина Кинзилюка является узлом трех больших звериных дорог, идущих туда с запада и с северных склонов Саян, и далее, уже одна, она уходит к вершинам Кизыра.

Вначале мы обследовали Орзагайскую. От ложа долины эта тропа идет по травянистому косогору правого склона. Перевал невысокий и вполне доступный для лошадей. Но мы не пошли через него из-за того, что распадок противоположного склона, куда спускается тропа, идет в восточном направлении, и мы побоялись, что она заведет нас далеко на восток к видневшимся большим гольцам. В северном направлении от Кинзилюка идет Агульская тропа, ею мы и решили воспользоваться. Она проложена зверями по правобережному распадку и, как вообще звериные тропы на Саяне, плавно набирает подъем, удачно обходит препятствия и только у вершины приводит к каменистой гряде, прорезающей небольшое снежное поле. Перевал представляет обычную седловину, с двух сторон зажатую хребтами и украшенную альпийской растительностью. С него мы увидели долину реки Агул и пологие, полузалесенные отроги северных склонов Саяна.

Нам помогли

Пятнадцатого июля товарищи, закончив работу на Двуглавом пике, вернулись в лагерь. Это был последний день, проведенный нами в Кинзилюкской долине.

Мы сидели возле костра, освещавшего стоянку. Между палаток лежали готовые в путь вьюки. Наступила последняя ночь. Я невольно поддался грустному настроению, навеянному на меня этим днем. Направляясь весною в Саяны, мы считали своей главной задачей достигнуть центральной части этих гор, а теперь, когда мы оказались там и увидели перед собою безбрежное море диких и неисследованных хребтов, нас с еще большей силой потянуло вперед, в эти горы. Казалось, что все самое интересное, сильное и новое там, где пик Грандиозный (восточная оконечность Фигуристых белков), где Орзагайские гольцы, словом, там, где мы еще не побывали. К сожалению, мы должны были отказаться от дальнейшего путешествия и попытаться выйти к жилым местам, несмотря на то, что для продолжения работы было самое лучшее время.

Что же заставило нас отложить работу? Мы не голодали. Отсутствие муки, соли и сахара не могло заставить нас искать выхода из Саян. Мы убедились, что Саяны могут прокормить экспедицию даже с большим составом людей, если, конечно, они не выпустят из своих рук инициативу и силы свои противопоставят дикой природе. Оказалось, что в течение месяца можно привыкнуть употреблять пищу без соли, а это — самое главное при мясном рационе. Но мы должны были уйти из Саяна из-за отсутствия одежды и обуви. Это, пожалуй, главная причина.

Лагерь проснулся рано. Утренний холод заставил всех собраться у огня; ждали кипятка, он согревает лучше, чем костер. После чая каждый набил в дорогу карманы копченым мясом и стали седлать лошадей. Через час на стоянке остались: пепелище костра, неиспользованный подвал, что был приготовлен для ожидаемых продуктов, да с десяток пар изношенных поршней. На старом кедре, под которым жил Павел Назарович, товарищи сделали надпись:

«Последний лагерь

Саянской экспедиции.

Прощайте, горы!

1938 г.».

Дальше следовали подписи: Бехтерев, Днепровский, Зудов, Курсинов, Кудрявцев, Козлов, Лазарев, Лебедев, Пугачев, Патрикеев, Самбуев, Федосеев.

Когда караван выстроился, Павел Назарович вдруг засуетился. Он подошел к пепелищу, отбросил все таганы и, выбрав из них самый большой, воткнул его в землю. Затем подставил к нему сошки и на конце сделал 12 зарубок.

— Это для чего? — спросил его Алексей.

— Ваша надпись на кедре скоро зарастет, а этот таган проживет много лет, по нему любой человек узнает, куда мы ушли и сколько нас было.

— Как это? — недоумевал Алексей.

— Очень просто. Видишь, таган воткнут так, что тонкий конец его направлен по нашему пути, а количество людей обозначено зарубками. Так всегда делали наши старики-соболятники.

— Толково! И я могу свою фамилию подписать, ведь таган-то мой.

— А для чего это нужно? — удивился старик.

— Видишь, Павел Назарович, начальника экспедиции и так узнают, а фамилию повара по зарубкам не прочтешь, — и он, стесав бок тагана, вывел карандашом: «в том числе и повар Алексей Лазарев».

Солнце, осветив величественные горы, заглянуло и к нам в долину. Словно вспугнутый им, туман прижался к поляне и исчез в пространстве. Нас ждал летний день. Мы тронулись в путь.

Любо было смотреть на наших лошадей — так замечательно они поправились. Для них лучшего приволья, чем в Саянах, не найти, и, если бы не гнус, безжалостно осаждавший, было бы совсем хорошо. Труды Самбуева и погонщиков не пропали даром. Теперь наш караван двигался, имея только головного проводника. Каждая лошадь знала хорошо свое место и покорно шла, не нарушая строя.

Обычно рано утром Самбуев разжигал дымокуры, и лошади, спасаясь от гнуса, являлись сами в лагерь. После завтрака их вьючили и кто-нибудь, Прокопий или Лебедев, брал в повод Бурку, за ним пускали Рыжку, Горбача, Мухортика, Дикарку и остальных, в строго установленном еще ранней весной порядке.

Только Дикарка и Мухортик не поделили между собою четвертое место. Оно принадлежало последнему, но Дикарка, видимо, не соглашалась идти следом за ним, и между ними шла борьба. Как только караван тронется, Дикарка старается сбить Мухортика и занять его место. На какие только хитрости она не пускалась! То вдруг укусит коня на повороте тропы, и если тот, прыгнув, запутается между деревьями — она уже впереди, на его месте! Если на поляне тот на секунду задержится, соблазнившись вкусным пыреем, Дикарка сейчас же вклинится между ним и Горбачом. Словом, в течение всего перехода она напряженно следит за Мухортиком и никогда не упустит случая оттеснить его назад. Но, заняв четвертое место, Дикарка почти воткнет голову в хвост переднего коня и так до остановки. Бедный Мухортик, что ни делает он, кусает ее, теснит при случае сбоку, забегает вперед. Начнет спотыкаться и взмыленным приходит на стоянку. А та идет, будто ее это и не касается.

Через три километра мы подошли к Агульской тропе и, свернув по ней, стали подбираться к перевалу. Тропа глубокой стежкой пересекла субальпийский луг, который начинается сразу за границей леса, и привела нас к каменистой гряде. Лошадей наверх выводили поодиночке и уже заканчивали эту опасную переправу, как сорвалась Маркиза. По крутому снежному откосу, что уходит от гряды влево, замелькали ее ноги, голова, вьюк. Подскакивая и гремя привязанными к вьюку ведрами, Маркиза исчезла в пропасти.