Григорий Федосеев – Том 1 (страница 75)

Двадцать первого июля пришел приисковый транспорт с продовольствием и всем необходимым для продолжения работы, а через день мы уже были готовы снова отправиться в горы.

В последний вечер к нашему лагерю подъехал верховой. По тому, как у него на коне лежали переметные сумы, как ловко были подвешены к седлу ружье и сошки, можно было наверняка сказать, что это был промышленник. Он подъехал к палаткам, молча слез с лошади и, не торопясь, подошел к нам.

— Здравствуйте, — произнес он тихо и, запустив глубоко руку, стал шарить в кармане гимнастерки.

— Мошков-то ваш с Околешниковым погибли… Вот тут подробно… — И он передал мне пакет.

Все от неожиданности замерли. Какую-то долю минуты мы ничего не понимали, не верили своим ушам.

Я вскрыл пакет. Помимо письма начальника Управления, там было несколько телеграмм. Одна из них была следующего содержания:

Из Новосибирска Прииск Караган Саянская Экспедиция Федосееву —

Мошков и Околешников шестнадцатого июня погибли порогах Кизыра тчк Богодухов и Берестов тяжелом состоянии доставлены рыбаками больницу поселок Ольховка зпт сообщению врача их здоровье улучшается тчк Самолеты вас не застали Кинзилюке.

— Я же говорил, что Мошков не забудет своей клятвы… Прощайте, товарищи, — сказал Алексей и, отвернувшись, заплакал. Все встали.

С минуту продолжалось тягостное молчание. Еще не верилось, что их нет в живых…

— Видно, промахнулись где-то, с рекою шутить нельзя, — сказал Павел Назарович.

Это была тяжелая утрата для экспедиции и большое горе для всех нас. Все мы глубоко переживали гибель товарищей и особенно Мошкова. От нас ушел близкий человек, много лет разделявший с нами труд и скитания. Хорошим, надежным товарищем был и Околешников.

Подробности их гибели мы узнали позже, от оставшегося в живых Богодухова. Как оказалось, они благополучно миновали первые два порога и уже проплывали Семеновскую шиверу. Это, пожалуй, самый опасный участок на Кизыре. Там река, прорезав себе путь в граните, то набрасывается на скалы, сдавившие ее с двух сторон, то, взбесившись, неудержимо проносится между крутых валунов, то вдруг рассыпается по перекату или по каменистой гряде. Там на каждом шагу человека подстерегает опасность. Ошибись, не так ударь веслом, прозевай повернуть нос лодки или отбросить корму — и вас не станет. Семеновская шивера тянется на шесть километров. Много тайн хранит она, много соболиных шкурок, рыбы, личных вещей отдали, как дань, промышленники за попытку проплыть шиверу. Не один смельчак закончил свою жизнь в этой холодной речной расщелине.

Мошков и Околешников плыли по шивере впереди. Они знали, по рассказам Павла Назаровича, что где-то, уже близко, самое опасное место в шивере, под названием «Баня». Там река делает крутой поворот влево и со страшной быстротой набрасывается на торчащий посредине русла огромный камень. Влево от него скала, вправо все забито обломками. Их лодка, проплыв небольшой перекат, неожиданно оказалась за этим роковым поворотом. Впереди словно выросла скала и перерезала реку. Камень остался вправо. Мошков понял, что гибель неизбежна, но вспомнил, что сзади товарищи, крикнул:

— «Баня»! Бейте вправо!..

Это были его последние слова, последний товарищеский долг!

Богодухов и Берестов налегли на весла и стали жаться к берегу, но течение несло их в горло поворота. Уже оставалось метров пятьдесят, когда лодка ударилась о валун и переломилась. Они бросились вплавь и кое-как отбились от камня. А в это время ниже лодка с Мошковым и Околешниковым налетела на скалу. От удара кто-то из них, вместе с обломками, взлетел высоко над водою, и оба исчезли навсегда…

С тяжелыми ушибами Богодухов и Берестов добрались до берега. У первого был поврежден позвоночник, а у Берестова ноги. Они остались с тем, что было на них. Ни спичек, ни грамма продуктов. Первый день они еще передвигались, поддерживая друг друга. Всё кричали, звали товарищей. Через день у Берестова опухли ноги, раны без перевязки продолжали кровоточить, а у Богодухова усилилась боль в спине, не позволявшая ему вставать. И все-таки эти два человека продвигались вперед. Ползком, но вперед! Они считали своим долгом сообщить о нас в поселок.

На восьмой день их подобрали рыбаки, уже со слабыми признаками жизни, и доставили в больницу.

…Вечером мы долго сидели у костра, вспоминая о погибших товарищах.

А утром следующего дня экспедиция покинула Неготу и гостеприимных старателей. Наш путь шел на юг. От Мугоя Трофим Васильевич с семью товарищами направился к Кальте, надеясь по этой реке выйти на Канское белогорье, а я с остальными пошел к вершинам Кизыра — туда, где, украшая горизонт, величественно возвышаются над всей горной страною пик Грандиозный, Агульские белки и Орзагайские гряды гольцов. Это путешествие было завершающим.

Злой дух Ямбуя

Наша цель — внушить молодежи любовь и веру в жизнь. Мы хотим научить людей героизму. Нужно, чтобы человек понял, что он творец и господин мира, что на нем лежит ответственность за все несчастья на земле и ему же принадлежит слава за все доброе, что есть в жизни.

1. Назад, к Ямбую

На перевале караван задержался. Каюры стали поправлять вьюки на спинах уставших оленей. Люди скучились. Вынули кисеты, закурили. Солнце, словно огненный бубен, повисло над темными падями, над стальными выкроями озер, над зубчатыми грядами далекого Станового.

Еще один день пути до нашего таежного аэродрома, и прощай, кочевая жизнь, комары, тишина топких болот!

Кому из путешественников не знакомо чувство радости, когда, закончив работу, вдоволь наглотавшись хвойного воздуха, приправленного дымком костров, истоптав по звериным тропам не одну пару сапог, ты возвращаешься в тесный людской мир, к родному очагу. И при мысли о доме тебе вдруг захочется не у костра, а иным теплом согреть загрубевшую в долгих походах душу.

Мы покидаем центральную часть Алданского нагорья, где долго занимались исследованиями и где еще продолжают работать геодезисты. Эту всхолмленную страну на юге урезают хребты Становой и Джугджур, а на севере она уходит в беспредельность. Пейзаж ее суров, климат чрезвычайно негостеприимен — зима тут владычица; и куда бы ты ни направился, тебя всюду подстерегает одиночество, ужасное одиночество!

Этот край никогда не манил к себе людей, не возбуждал любопытства исследователя, оставался в стороне от цивилизации. Только эвенк, дикий кочевник, свободолюбец, нашел тут себе приют и проложил тропу в глубь безмолвных пустырей.

И вот я в последний раз смотрю с возвышенности на суровое нагорье. Далеко раскинулась холмистая земля, покрытая зыбунами, чахлыми лиственницами, бельмоватыми озерами. Наконец-то мы вырвались из этого длительного плена! Но почему-то я не радуюсь, почему-то мне грустно, будто я покидаю родные места. Вдруг все вокруг стало мне необыкновенно дорого: и это серое, выцветшее небо, и лысые бугры, и застывшие в вечном поклоне ели, и голодный беркут… Видимо, потому, что все тут трудно давалось. Пройдет немного времени, и там, среди городской суеты, в кругу друзей, я буду тосковать по тебе, печальный край, и, может быть, когда-нибудь к тебе вернусь…

— Прощай, нагорье! — кричу я, окидывая его долгим взглядом.

Ночевать остановились у шумливого ручья, на дне залесенного распадка. Мы шли одним смешанным караваном, но лагеря ставили отдельно. У каждого подразделения — астрономов, рекогносцировщиков, наблюдателей свои порядки, свои привычки, выработанные в долгих скитаниях по тайге. Те, кто провел все лето в лесу, раскинули палатки в тени под елями. У них самый большой и жаркий костер. Наблюдатели, прожившие на вершинах гор, привыкли к простору, к открытому горизонту, привыкли видеть над собою обширный купол неба. Им тесно под сводом крон, они поставили двускатные «чумы» на середине поляны. У них на каменных вершинах всегда не хватало дров, их они доставляли на пики на своем горбу, и их главная заповедь — бережливое отношение к огню. Они и здесь, в лесу, варили свой немудрящий ужин на маленьком костерке, подкармливаемом мелким сушняком.

Я ночевал с рекогносцировщиками — неутомимыми таежными бродягами. Им чуждо уныние. Ну и ребята! Шутки да прибаутки, и боже упаси попасть им на язык! Лес, горы, болота — все оставило свой отпечаток и на их внешности, и на быте. Их лагерь узнаешь с первого взгляда. Посуда, сбруя, одежда аккуратно развешаны на колышках, вбитых в стволы толстых деревьев; груз по-хозяйски сложен горкой, покрыт брезентом. Спят они обычно у огня. И не зря рекогносцировщикам все завидуют. Правда, одежда на них, как у всех нас, в латках, со следами костров, сапоги доживают последние дни. Но сколько жизнерадостности в каждом из этих таежных скитальцев! Какой опыт! Риск, трудности — их постоянные спутники.

Когда на поляну легла прохлада и густой лиловый сумрак позднего вечера окутал тайгу, к нам на стоянку пришли товарищи из соседних таборов. Они не спеша рассаживались вокруг костра и молча следили, как огонь пожирал головешки, как под грудами расплавившихся углей вспыхивало и потухало синее пламя, будто каждый из них видел в этой синеве какое-то знамение. В их молчании чувствовалась нескрываемая радость возвращения. В своих думах они витали где-то далеко-далеко от костров, от корявых лиственниц, от комариного гула. И вряд ли какая сила заставила бы их повернуть назад, расстаться с мыслью о скором свидании с родными.