Григорий Федосеев – Том 1 (страница 7)

За выступом уходил в туман отвесной стеной снежный обрыв. Справа и слева чуть виднелись рубцы обнаженных скал, круто спадавших в черную бездну.

«Куда идти?» — думал я, безнадежно осматриваясь по сторонам. А время бежало, уже окончательно стемнело, пошел снег. Вскоре все вокруг завертелось, заревел буран. Но самым страшным был холод. Он уже сковывал руки и ноги. Нужно было двигаться, чтобы хоть немного согреться. И только теперь я решил вернуться на верх гольца и спускаться в лагерь своим следом. Взбираясь обратно по откосу, падал, карабкался, снова скатывался вниз, пока не выбился из сил.

Непогода свирепствовала, и тревожные мысли все сильнее охватывали меня.

Я подошел к краю площадки. Было так темно, что я не видел кисти вытянутой руки. Ничего не оставалось, как прыгать с обрыва. И вот в тот момент, когда я хотел сделать последнее движение, чтобы оторваться от бровки этой маленькой площадки, снег подо мною сдвинулся, пополз и, набирая скорость, потянул меня в пропасть.

«Обвал!» — мелькнуло в голове. Меня то бросало вперед, то зарывало в снег. Я задыхался, кругом шумел сползавший снег, вскоре потерял сознание и не помню, сколько времени был в забытьи.

Когда же пришел в себя, то оказалось, что лежу глубоко зарытым в снег, и стоило больших усилий выбраться наверх. Вокруг громоздились глыбы снега, скатившегося вместе со мной с гольца. Не задумываясь, шагнул вперед. Ноги с трудом передвигались. Холод сковывал тело, казалось, даже кровь стынет в жилах. Уже не чувствовал носа и щек — настолько они омертвели. Одеревенели пальцы рук, будто на них не было мяса. Мысли обрывались, и все сильнее охватывало безразличие. Не хотелось ни думать, ни двигаться. Каждый бугорок манил к себе, и стоило больших усилий не поддаваться соблазну сесть и отдохнуть.

«Неужели конец?» — думал я, еле передвигая онемевшие ноги.

С большим усилием сделал еще несколько шагов вперед и… увидел раскидистый кедр. Он неожиданно вырос передо мною точно для того, чтобы укрыть от непогоды. Я раздвинул густую хвою и присел. Сразу стало теплее: не то оттого, что тело действительно согрелось, не то оттого, что окончательно онемело. Ветер стих, и навалилась приятная истома.

Прошло, видимо, не более минуты, сон еще не успел овладеть, как я услышал шорох и затем что-то теплое коснулось лица. С трудом открыл глаза и увидел перед собой Черню. Собака разыскала меня по следу. Я пробудился внезапно, как после кошмарного сна. Воскресшие силы помогли подняться на ноги. Никакого кедра не оказалось. Я лежал под сугробом, в снегу. Черная ночь, снежное поле да свистящий ветер — вот, что окружало меня. Вмиг вспомнилось все, и появилось желание сопротивляться, жить. Я попытался схватить Черню, но руки не повиновались мне, пальцы окостенели.

— Черня, милый, Черня! — говорил я.

Умное животное, будто понимая мое бессилие, не стало дожидаться и направилось вниз. Я шел следом за Черней, снова теряя силы, спотыкаясь и падая.

Скоро мы достигли кромки леса, и я услышал выстрелы, а затем и крик. Это Самбуев, обеспокоенный моим отсутствием, подавал сигналы.

В лагере не было костра, что крайне меня удивило. Пугачев и Лебедев без приключений вернулись на стоянку своим следом. Увидев меня, они вдруг забеспокоились и, не расспрашивая, стащили с меня всю одежду, уложили на бурку и стали растирать снегом руки, ноги, лицо, тело. Растирали долго, не жалея сил, пока не зашевелились пальцы на ногах и руках.

Через двадцать минут я лежал в спальном мешке. Выпитые сто граммов спирта живительной влагой разлились по всему телу, быстрее забилось сердце, стало тепло, и я погрузился в сладкий сон.

Проснувшись утром, прежде всего ощупал лицо — оно зашершавело и сильно горело. Я с трудом откинул полы спального мешка, занесенного снегом, — и был поражен. По-прежнему не было костра, исчез лес, еще вечером окружавший наш лагерь. Буран, не переставая, продолжал бушевать над гольцом. Три большие ямы, выжженные в снегу, свидетельствовали о том, что люди вели долгую борьбу за огонь, но им так и не удалось удержать его на поверхности двухметрового снега. Разгораясь, костер неизменно уходил вниз, оставляя людей во власти холода. Чего только не делали мои спутники! Они забивали яму сырым лесом, делали поверх снега настил из толстых бревен и на них разводили костер, но все было тщетно. Чтобы согреться, им ничего не оставалось, как взяться за топоры и заняться рубкой леса, иначе их постигла бы та же участь, что и меня.

Но и утро ничего радостного не принесло. Буран с неослабевающей силой ревел над гольцом. Оставаться в лагере было невозможно. Нужно было где-то искать убежища от холода. Я же не мог идти, болели руки и ноги. Тогда товарищи решили везти меня на лыжах и ниже, под скалой, или в более защищенном уголке леса, остановиться. Три широкие камусные лыжи уже были связаны, оставалось только переложить меня на них и тронуться в путь. Вдруг Черня и Левка поднялись со своих лежбищ и, насторожив уши, стали подозрительно посматривать вниз.

«Что там может быть?» — подумал я, наблюдая за собаками. Они бросились вперед и исчезли в тумане.

— Однако что-то есть, — сказал Самбуев, обращаясь ко всем. — Даром ходить по холоду не будут.

И действительно, не прошло и нескольких минуту как из тумана показалась заиндевевшая фигура настоящего Деда Мороза с длинной обледенелой бородой.

— Да ведь это Зудов! — произнес Пугачев, и все мы обрадовались.

Действительно, это был наш проводник Павел Назарович Зудов, известный саянский промышленник из поселка Можарка. Он был назначен к нам Ольховским райисполкомом, но задержался дома со сборами и сдачей колхозных жеребцов, за которыми ухаживал и о которых потом тосковал в течение всего нашего путешествия. Следом за стариком показались рабочий Курсинов и повар Алексей Лазарев, тащившие за плечами тяжелые поняжки. Остальные товарищи шли где-то позади.

Зудов подошел к моей постели и был удивлен, увидев черное, уже покрывшееся струпьями лицо. Затем он осмотрел ямы, выжженные в снегу, сваленный лес и покачал головой.

— Чудно ведь: в такую стужу и пропасть недолго! — процедил старик сквозь смерзшиеся усы. — Кто же, — продолжал он, — кладет так костер на таком снегу?

Он быстро сбросил с плеч ношу и стал торопить всех.

Через несколько минут люди, захватив топоры, ушли вниз и скоро принесли два толстых сухих бревна. Одно из них положили рядом со мной на снег и по концам его, с верхней стороны, вбили по шпонке, затем на шпонки положили второе бревно так, что между бревнами образовалась щель в два пальца. Пока люди закрепляли сложенные бревна, Зудов заполнил щель сухими щепками и поджег их.

Разве можно было подумать, что такое примитивное сооружение, состоящее всего из двух бревен, может заменить костер и избавить нас от непосильной борьбы со стихией? Горя любопытством, я ждал результатов; а погода все не унималась, по-прежнему гудел буран. Огонь разгорался быстро, и по мере того, как сильнее по щели обугливались бревна, все больше и больше излучалось тепла. «Надья» — так называется промысловиками это сооружение — горела не пламенем, а ровным жаром. Как мы были благодарны старику, когда почувствовали наконец настоящее тепло! Через полчаса Пугачев, Самбуев и Лебедев уже спали под защитой огня.

Так неудачно закончили мы первую свою попытку выйти на вершину гольца Козя.

На вершине Козя

Два дня еще гуляла непогода по Саяну, и только на третий день, 15 апреля, ветер начал сдавать и туман заметно поредел. Мы безотлучно находились в лагере. Две большие надьи спасали от холода. Я все еще лежал в спальном мешке, но заметно наступало улучшение, спала опухоль на руках и ногах, стихла боль, только лицо было покрыто грубой чешуей.

Проснувшись рано утром, я застал своих товарищей в полной готовности начать трудовой день. Лебедев решил, не ожидая полного перелома погоды, подняться на вершину Козя. Я долго смотрел ему вслед и думал:

— Вот неугомонный человек! Что значит любить свое дело! Ведь он торопится потому, что боится: а вдруг не он первым поднимется на голец, и тогда не придется ему пережить тех счастливых минут, которые испытывает человек, первым преодолевший такое препятствие. — Я его понимал и не стал удерживать. Остальные рабочие с Пугачевым ушли вниз за грузом. Зудов остался со мною в лагере.

Заря медленно окрашивала восток. Погода шла на улучшение, и скоро серый облачный свод стал рваться, обнажая купол темно-голубого неба. Ветер тоже стих, и лишь изредка проносились его последние порывы.

— Погода будет! Слышишь, белка заиграла, — сказал сидевший у надьи Зудов.

Приподнявшись, я стал осматривать ближайший кедр. Под вершиной его я заметил темный клубок. Это было гайно — незатейливое беличье гнездо, а рядом с ним вертелась сама белка. Она то исчезала в густой хвое, то спускалась и поднималась по стволу, то снова появлялась на сучке близ гайна. Зверек не переставая издавал свое характерное: цит-т-а, цит-т-а… — крик, сопровождавшийся подергиванием пушистого хвостика.

Надо полагать, все дни непогоды она отсиживалась в своем гнезде, изрядно проголодалась и теперь, почуяв наступление тепла, решила покинуть свой домик. Но, прежде чем спуститься на поиски корма, ей нужно было поразмяться, привести себя в порядок, и она начала это утро с гимнастических упражнений — иначе нечем объяснить ее беготню по стволу и веткам вокруг гайна. Затем она принялась за свой туалет.