Григорий Федосеев – Том 1 (страница 6)

Сквозь завал упавших деревьев кое-где пробивалась лесная поросль, — напрасно она пыталась украсить собой печальный пейзаж. На всем, что росло там, лежал отпечаток мертвой тайги.

Пока Днепровский, Лебедев и я занимались рекогносцировкой местности, Пугачев с товарищами успел поделать нарты, перепаковать груз и пересмотреть все снаряжение. Предстоял подъем на голец Козя, а затем и переброска грузов на реку Кизыр, которая должна была служить нам главной магистралью для захода в глубь восточного Саяна. Путь до реки завален лесом, через который лошадям не пройти, поэтому они пойдут на Кизыр с Пугачевым позднее, когда растает снег и можно будет прорубить для них тропу. На поиски прохода к Казыру отправляются Днепровский и Кудрявцев, остальные пойдут со мною на голец Козя.

Когда я покинул избушку гостеприимного рыбака, товарищи уже заканчивали загрузку нарт. Светало, и все яснее вырисовывались контуры гор, границы лесов и очертания водоемов. Покрывающий озеро лед был похож на гигантское зеркало, лежащее в темно-голубой оправе воды, узкой полоской выступившей вдоль всего берега.

Словно выточенный из белого мрамора, за озером виднелся голец Козя. Его тупая вершина поднялась высоко в небо, заслоняя собой свет наступающего дня.

Груженые нарты легко скользили по отполированной поверхности озера. Теперь наше шествие представляло довольно странное зрелище. Часть людей была впряжена в длинные, узкие сани, а другие, помогая, подталкивали их сзади. Вытянувшись гуськом, мы перешли озеро и углубились в лес. Впереди, радуясь теплому дню, бежали наши собаки — Левка и Черня.

К 10 часам подошли к реке Тагасук. Река уже очистилась от льда, и ее русло было заполнено мутной водою. Нечего было и думать перейти ее вброд. Мы дружно взялись за топоры. С грохотом стали валиться на воду вековые кедры. Немало их унесло течением, пока нам удалось наконец наладить переправу.

Миновал полдень, когда мы снова впряглись в нарты, но не прошли и полкилометра, как попали в бурелом. Пришлось делать обходы, лавируя между деревьями, валявшимися всюду с вывернутыми корнями. Иногда мы попадали в такую чащу, где каждый метр пути приходилось расчищать топором. А тут, как на грех, нарты стали еще больше грузнуть в размякшем снегу, цепляться за сучья упавших деревьев и ломаться. Вытаскивая нарты, мы рвали лямки, падали сами и скоро выбились из сил. А конца бурелома не видно! Самым разумным было — остановиться на ночевку и произвести разведку, но поблизости не было подходящего места. Вокруг нас лежал сплошным завалом мертвый лес, проросший пихтовой чащей. Мы продолжали медленно идти, надеясь, что вот-вот бурелом кончится, но только вечером наконец вырвались из его плена.

Как только люди увидели группу зеленых деревьев, сиротливо стоявших среди сухостойного леса, сразу свернули к ним.

Сбросив лямки, все принялись таскать дрова, готовить хвою для постелей, и скоро на расчищенной от снега поляне затрещал костер. Пока варили суп, успели высушиться. Ужинали недолго и через час, прижавшись друг к другу, уснули. Но отдохнуть не удалось!

Те, кому пришлось, путешествуя по тайге, коротать ночи у костра, знают, что не у всякого костра можно уснуть. Из всех пород леса пихтовые дрова пользуются самой плохой славой. В ту памятную ночь мы вынуждены были согреваться именно пихтой за неимением других дров. Боясь сжечь одежду, все улеглись поодаль от костра. Но стоило уснуть, как холод и сила привычки заставили придвинуться ближе к огню. Искры дождем осыпали спящих. То один, то другой вскакивал, чтобы затушить загоревшуюся от искры фуфайки, брюки или постель. Пришлось назначить дежурного, но времени для сна осталось уже немного. Вскоре поднялся Алексей Лазарев, выполнявший обязанности повара, и загремел посудой. Это была верная примета наступающего утра.

Через полчаса над горами появилась зарница, и сейчас же стали меркнуть в небе звезды. Бросив на месте ночевки нарты и нагрузившись поняжками, мы сразу после завтрака покинули табор.

Путь наш начался с подъема на первый отрог гольца, склоны которого также были завалены упавшим лесом.

Впереди неторопливым, ровным шагом шел на подъем Михаил Бурмакин. Этот невысокий, коренастый человек обладал огромной силой. Его голова почти вросла в широкие плечи, длинные руки и крепкие ноги не знали усталости.

Он пришел к нам в этом году из приангарской тайги. Круг его представлений ограничивался родной деревушкой Червянкой, тайгой и зверями. Это был очень добродушный человек, в нем были заложены большая любознательность, честность и удивительная простота.

Сейчас он, не проявляя ни малейших признаков усталости или нетерпения, уверенно шел на подъем. Под его собственной тяжестью и тридцатикилограммовым грузом, который он нес на себе, лыжи глубоко грузли в снег. Следом за ним, уже по готовой, хорошо спрессованной лыжне, шел весь отряд.

Шли тяжело, а подъем чем выше, тем становился круче. Но, поднявшись на верх отрога, мы сторицею были вознаграждены: перед нами расстилалась зеленая, живая тайга. Погибший лес остался позади.

Как же мы обрадовались этой перемене! Пространство, лежащее между нами и вершиной гольца, заполняло кедровое редколесье. Здесь, как обычно в подгольцовой зоне, лес мелкий и корявый. Но он полон жизни! Приятны и зелень и воздух, в котором едва улавливается запах хвои.

У первых деревьев сели отдохнуть. Неожиданно мы услышали крик кедровки и насторожились. После безмолвного леса каким приятным показался нам ее голос. Признаться, тогда кедровка сошла у нас за певчую птицу: так соскучились мы по звукам в мертвой тайге!

— Да-а-ак, да-а-ак, да-а-ак! — кричала не умолкая кедровка.

— Эх ты, птаха-куропаха! — не выдержал Алексей. — Ишь, что выделывает!

А кедровка вовсе не собиралась ничего «выделывать» и твердила свое однообразное:

— Да-а-ак, да-а-ак, да-а-ак…

Такова уж ее песня!

После короткого перерыва мы двинулись дальше и в два часа были под самой вершиной гольца и лагерем расположились у трех кедров, выделявшихся среди остального леса своим ростом. Нас окружала обычная картина зимы, и если внизу у озера и по тайге уже появились проталины, даже лужи, то по отрогам гор еще лежал нетронутый снег. Только солнце, весеннее солнце, яркими лучами напоминало о предстоящем близком переломе.

Пугачев, Лебедев, Самбуев и я остались под гольцом, а часть партии ушла к нартам, чтобы утром вернуться к нам с грузом. До заката солнца времени оставалось много. Поручив Самбуеву устраивать лагерь, готовить ужин, мы трое решили сделать пробное восхождение на вершину гольца Козя. Давая указания Самбуеву, я заметил далеко за рекой Кизыр, над гольцом Чебулак, тонкую полоску мутного тумана. Но разве могла она вызвать подозрение, когда вокруг нас царила тишина и небо было чистое, почти бирюзового цвета? Не подумав, что погода может быстро измениться, мы покинули лагерь. С нами увязался и Черня.

Толщина снега по склонам гольца была более двух метров. Его верхний слой был так спрессован ветрами, что мы легко передвигались по нему без лыж. Но чем ближе подбирались к шапке гольца, тем круче становился подъем. Приходилось выбивать ступеньки и по ним взбираться наверх. Оставалось уже совсем немного до цели, как вдруг наш путь преградили гигантские ступени надувного снега.

После минутного раздумья мы решили в поисках прохода разойтись в разные стороны. Лебедев и Пугачев свернули влево, намереваясь достигнуть вершины гольца по кромке, за которой виднелся глубокий цирк, а я — снежными карнизами ушел вправо.

Около часа я лазил у вершины, и все безрезультатно, прохода не было. Размышляя, что делать дальше, я посмотрел вниз — и поразился: ни тайги, ни отрогов не было видно. Туман, будто огромное море, хлынувшее вдруг из ущелий гор, затопил все земные контуры, и на его гладкой поверхности, как островки, торчали только вершины гор. Это было необычайное зрелище! Мне казалось, что мы остались одни, отрезанные от всего мира, что не существует больше ни нашего лагеря с Самбуевым, ни Можарского озера, ни Саяна. Будто все это было сметено белесоватым морем, покрывшим так внезапно все видимое пространство. Состояние одиночества, оторванности, которое я испытал тогда, появлялось, очевидно, у каждого, кому приходилось попасть в такую обстановку.

Можно было залюбоваться этим зрелищем, но меня встревожили черные тучи, появившиеся на северном горизонте. Они теснились над макушками гольцов, как бы ожидая сигнала, чтобы рвануться вперед. Только теперь я заметил над потускневшим солнцем оранжевый круг, который краем своим уже касался горизонта.

Было ясно, что погода изменилась, и пока я раздумывал, что же теперь делать, налетел ветер и со всею яростью набросился на лежащий внизу туман. Всколыхнулось серое море и безудержно понеслось вперед. Оторванные клочья тумана как бы искали спасения в затишье, по щелям гольца, но вдруг взлетали вверх и исчезали там, растерзанные ветром. Северные тучи зашевелились и заволокли небо.

Я решил отказаться от попытки взобраться на верх гольца и начал спускаться вниз. И нужно же мне было возвращаться не своим следом, а напрямик! Скоро снежный скат, по которому я спускался, оборвался, и я оказался у края крутого откоса. Спускаться по нему было опасно, тем более что не видно было, что же пряталось там, внизу, за туманом, куда я должен был скатиться. А ветер крепчал. Я чувствовал, как холод все настойчивее проникал под одежду, как стыло вспотевшее тело. Нужно было торопиться. Но стоило сделать несколько шагов, как я поскользнулся и, сорвавшись с твердой поверхности снега, покатился вниз. Там мне удалось задержаться на небольшом выступе. Я встал, стряхнул с себя снег и осмотрелся.