Григорий Федосеев – Том 1 (страница 11)
К полудню мы дошли до Кизыра. Река уже вскрылась. Неожиданно я увидел вместо бурного потока совсем невинную реку с ровным, хотя и быстрым течением. Вода была настолько чиста и прозрачна, что можно было различить песчинки на дне реки. И если бы не небо, отражавшееся в ней светло-бирюзовым отливом, можно было бы сказать, что апрельская вода в Кизыре бесцветна. Как приятно смотреть на этот прозрачный, быстро несущийся поток в заснеженных берегах! Склонившиеся над рекой темные ели придавали панораме еще более красочный вид.
Привал сделали на берегу. Пока я заканчивал зарисовку маршрута, старик развел костер, вскипятил чай и, ожидая меня, сушился. Несмотря на сравнительно раннее время (середина апреля), я не видел на реке следов недавнего ледохода. Видимо, обилие грунтовых вод, поступающих зимой в реку, наличие частых шивер и перекатов не позволяют реке покрываться толстым льдом. В среднем течении Кизыр почти никогда не замерзает сплошь, и ледохода, как принято понимать, на нем почти не бывает. В первой половине апреля река мирно вскрывается, и до 10 мая уровень воды в ней поднимается незначительно.
Остаток дня Павел Назарович провел в поисках тополей для будущих лодок, а я провозился с настилом под груз.
Вечерело медленно: вначале нас покинуло солнце, раскрасневшееся перед закатом, затем из ложков выползла темнота, и над нами навис мрак ночи. Старик перенес костер под толстую ель, стоявшую несколько поодаль от берега, устроил вешала для просушки одежды, расстелил хвою для постелей, повесил ружья, и на нашем биваке стало уютно. Я готовил ужин, а Павел Назарович продолжал заниматься устройством ночлега. Он натаскал еловых веток и долго делал заслон от воображаемого ветра.
За ужином он сказал:
— Давеча стайки птиц на юг потянули, думаю — не зря, снег будет.
Я посмотрел на небо — далеко на западе, у самого горизонта, громоздились тучи. Сквозь ночную темноту ярко играли звезды, и в наступившей тишине слышалось, как где-то далеко, вверху шумел Кизыр.
— Что-то не видно, Павел Назарович, чтобы был снег, — сказал я.
— А может быть, и не будет, кто его знает, мы ведь в тайге по старинке живем, больше приметами, — ответил он.
После ужина старик вскоре уснул у костра.
Я развесил для просушки одежду, постелил поверх хвои плащ, подложил под голову котомку и, прикрыв один бок фуфайкой, стал тоже засыпать, но, прежде чем забыться, еще раз посмотрел на небо. Все оставалось неизменным. Такой же светлой полоской лежал на своду Млечный Путь, а алмазные крупинки звезд еще ярче светились в темной глубине неба. Только Кизыр шумел внизу, да тучи, как мне показалось, чуточку пододвинулись к нам.
Ночью я слышал все усиливающиеся порывы ветра. Меня разбудил холод. Павел Назарович пил чай. Костер бушевал, отбрасывая пламя вверх по реке. Хлопья снега сыпались под ель: они уже успели покрыть толстым слоем вчерашние следы.
Я присел к старику, он налил кружку горячего чая и подал мне.
— Еще домашние, потчуйся, — сказал Павел Назарович, подвигая котомку с сухарями.
— А я вот все думаю о жеребце Цеппелине — боюсь, заездят. Ох уж эти мне пионеры, давно они добираются до него. Когда бы ни пришел на конюшню, все возле Цеппелина. Дай да дай проехать… Долго ли испортить, — рассказывал о своей заботе Павел Назарович.
— В колхозе, наверное, есть кому присмотреть за жеребцом? — спросил я.
— Поручил старику соседу и наказал как следует, да разве от этих пострелов уберегешь…
Мы сидели до утра и не торопясь наслаждались чаем. Зима, видимо, решила наказать красавицу весну, дерзнувшую ворваться в ее пределы. Сознаюсь, мы об этом не жалели! Нам похолодание было кстати.
Сквозь падающий снег медленно просачивался серый день. В такую погоду неприятно покидать гостеприимный ночлег, но мы непременно должны были утром вернуться к больному Днепровскому.
…В лагере мы застали людей, впрягающихся в нарты. Вскоре «обоз» тронулся в третий рейс на заимку.
Левка и Черня долго смотрели вслед людям, но за ними не пошли.
— Умные животные, — произнес наблюдавший за собаками Павел Назарович. — Знаю, хитрецы, почему не пошли за ребятами!
— Разве их не кормили нынче? — спросил я Днепровского.
— Только что на берлогу бегали, сало доедали на кишках.
— Какие же они, Павел Назарович, хитрецы? — удивленно спросил я старика.
— Да это все стариковские приметы, — буркнул он, — непогоду чуют, вот и ленятся.
Первые дни на Кизыре
23 апреля ветер стих и наступила переменная погода: то нас ласкало солнце своими теплыми лучами, то вдруг откуда-то налетала туча, и лагерь покрывался тонким слоем серебристого снега.
Все прошедшие дни мы перетаскивали на нартах груз от Можарского озера до реки Кизыра. Проложенная дорога с каждым рейсом все больше выбивалась, обнажая прятавшиеся под снегом завалы; все тяжелее становилось тащить нарты с грузом. Люди не выпрягались из лямок. Они не делили сутки на день и ночь, старались не замечать усталости; их одежда почти не просыхала.
А весна все настойчивее вступала в свои права. Из-под снега показались лужайки. По крутым увалам появились проталины, багровым ковром покрылись берега Кизыра. В мертвой тайге приход весны особенно радовал нас. Не успеет растаять снег на полянах, а она уже хлопочет там, рассевая скоровсхожие семена трав, рассаживая лютики, подснежники. Она будоражила ручьи, обмывала лес, заполняла его певчими птицами.
Все чаще высоко над нами пролетали стройные косяки журавлей. Их радостный крик то и дело нарушал тишину мертвого леса. На реке уже появились утки, изредка мы видели их, торопливо пролетающими мимо нашего лагеря. Как хороши они в своих быстрых и сильных движениях! То вдруг, словно чего-то испугавшись, стрелою взлетают вверх, то беспричинно припадают к воде и, не теряя строя, несутся вперед. И хочется спросить:
— Не вы ли, быстрокрылые птицы, принесли нам весну?..
Она уже пришла; об этом сегодня утром оповестили и гуси, появившиеся на реке.
Позавчера на Кизыр с Можарского озера пришли товарищи с последним грузом. Наконец-то переброска закончена и люди расстались с нартами, но на их плечах еще долго лежали красные рубцы от лямок.
Когда груз был снят, от нарт отвязаны веревки и шесты, их стащили на высокий берег реки; из шести нарт сделали постамент, а сверху надежно укрепили трое самых старых нарт, честно прослуживших нам, начиная с первого похода на голец Козя. Все это сооружение заканчивалось длинным шестом с маленьким флагом. Трофим Васильевич Пугачев на рядом стоявшем пне сделал надпись:
Старая ель, растущая на берегу, под которой я и Павел Назарович неделю назад нашли защиту от непогоды, теперь приютила всех нас под своей густой кроной. Палаток не ставили.
Рядом с елью лежали грудами тюки с продовольствием, снаряжение, инструменты и прочее экспедиционное имущество. Лагерь был временным. Нас задерживали лошади и лодки. Вчера, в сопровождении шести человек, во главе с Пугачевым, лошади вышли с Можарского озера. Навстречу им от Кизыра рубят просеку Бурмакин и Кудрявцев. Лошади должны прийти сегодня или, во всяком случае, завтра; Лебедев с товарищами занимались поделкой лодок.
Этот день я решил посвятить маршрутной съемке и обследованию территории, лежащей юго-западнее нашего лагеря до Семеновского озера. Вдвоем с Павлом Назаровичем мы пробирались через завалы, придерживаясь все время возвышенности, идущей в желательном для нас направлении.
Выпавший недавно снег с первым теплым днем растаял, а следом за ним по равнине стал исчезать и зимний. Теперь погибшая тайга предстала во всем своем обнажении. Смотришь на нее, и кажется, будто после грандиозного побоища лежат упавшие друг на друга великаны. Какой-то неизмеримой печалью веяло от ободранных деревьев, которые еще стояли на корню.
— Была тайга, и не стало, без огня сгорела, — говорил Павел Назарович, когда мы, выйдя на одну из сопок, присели отдохнуть. — А какой лес был! Деревья — не охватить руками, не измерить глазом; день ходишь по лесу — неба не видишь. И чего только не росло в этой тайге, какого зверя не водилось! Все высохло, погибло, тяжело смотреть…
Павел Назарович, 45 лет добывая пушнину и зверя, исходил эту тайгу вдоль и поперек, и понятно было его огорчение. Он любил лес, сжился с ним, и ему тяжело было видеть его мертвым.
На смену погибшей тайге первыми пришли малинник да высоченный пырей. Еще два-три года, и они буквально заполнят это мертвое пространство. Но на нашем пути нередко попадались и одинокие кедры. На сером фоне погибших пихтовых деревьев они хорошо выделялись своей темной хвоей. Не эти ли кедры призваны стать сеятелями?! Не их ли потомству придется выдержать тяжелую борьбу с малинником да пыреем, чтобы отбить у этих пришельцев искони принадлежащие лесу земли!
В погибшей тайге не осталось троп, шли напрямик, то поднимаясь на сопку, чтобы осмотреться и сделать зарисовки, то пересекая распадки.
Пожалуй, больше половины пройденного в этот день маршрута наши ноги не касались земли. Мы перемещались по верху завала, перепрыгивая с колоды на колоду, или удерживая равновесие, шли по упавшим деревьям.
В шесть часов вечера вышли на тропу, проложенную нами от Можарского озера до Кизыра, по которой должны были уже прийти лошади, но их не было.