Григорий Федосеев – Том 1 (страница 10)

Собаки были где-то совсем близко, но зверя не было видно. Мы подвинулись еще вперед и были у самого ельника. В этот момент мысль, зрение и слух работали с невероятным напряжением. Зашатайся веточка, свались пушинка снега — все это не ускользнуло бы от нашего взгляда и слуха. Сколько волнений порождают эти мысли! Какая огромная выдержка требуется от охотника. Пожалуй, в зверовой охоте эти минуты самые сильные. Их всегда вспоминаешь с наслаждением.

Делаем еще несколько шагов и подходим к краю небольшого ската, но и теперь в сквозных просветах ельника никого не видно.

— Что за дьявольщина? — сказал Прокопий, выпрямляясь во весь рост. — На кого они лают?

Минуты напряжения сразу оборвались. Совсем близко за колодой лаяли Левка и Черня.

— Наверное, соболь! — произнес Прокопий тоном полного разочарования.

Мы вскинули ружья на плечи и начали спускаться к собакам. Те, увидев нас, стали еще больше неистовствовать. Тесня друг друга, они с отчаянным лаем приступали к небольшому отверстию, видневшемуся под корнями нетолстой ели. Я повернул к ним лыжи и, любопытствуя, хотел заглянуть под корни, как вдруг собаки отскочили в сторону, отверстие, увеличиваясь, разорвалось, и из-под нависшего снега вырвался черный медведь, показавшийся мне в этот момент невероятно большим.

Я почти бессознательно сделал прыжок в сторону, лыжа подо мной сломалась, но мне удалось удержать равновесие. Отчаянный крик Днепровского заставил оглянуться. Зверь молниеносным наскоком сбил Прокопия с ног и, подобрав под себя, готов был расправиться с ним, но в этот, почти неуловимый момент Левка и Черня насели на него и вцепились зубами. Зверь с ревом бросился на собак. Те отскочили в разные стороны, и медведь снова кинулся на Днепровского. Но собаки не зевали. Мгновенно Левка и Черня снова принялись трепать его за зад, отвлекая от Прокопия. Так повторилось несколько раз.

Я стоял, держа в руках готовый к выстрелу штуцер, но стрелять не мог. Собаки, Прокопий и зверь — все это одним клубком вертелось перед глазами. Наконец, разъяренный дерзостью собак, медведь бросился за Левкой и наскочил на меня. Два, раз за разом, выстрела прокатились по ельнику и эхом унеслись далеко по тайге.

Все это произошло так мгновенно, что я еще в течение нескольких секунд не мог уяснить себе всего случившегося. В пяти метрах от меня в предсмертных судорогах корчился медведь, а Левка и Черня, оседлав его, изливали всю свою злобу.

Я бросился к Прокопию. Он сидел в яме, без шапки, в разорванной фуфайке, с окровавленным лицом, улыбаясь принужденной улыбкой, за которой скрывался пережитый момент невероятного напряжения.

Я помог ему встать. Он не дал мне осмотреть раны и, шатаясь, медленно подошел к убитому зверю. Тот лежал уже без движения, растянувшись на снегу. Собаки все еще не унимались. Прокопий, с трудом удерживаясь на ногах, поймал Черню, затем подтащил к себе Левку и обнял их. Крупные слезы, скатывавшиеся по его лицу, окрашивались кровью и красными пятнами ложились на снег. Впервые за много лет совместных скитаний по тайге я видел, как этот прославленный забайкальский зверобой расчувствовался до слез.

Мы не зря считали его человеком со стальными нервами. За его плечами — сотни убитых зверей, много опасных встреч. Я был свидетелем рукопашной схватки, когда раненая медведица, защищая своих малышей, бросилась на Днепровского и уснула непробудным сном на его охотничьем ноже. И в тот раз, как и всегда, он был спокоен, мне же казалось, что даже пульс у него не участился.

Поступок собак растрогал охотника. Он обнимал их и действительно плакал. Я стоял, умиленный этой картиной, и не знал, что делать: прервать ли трогательную сцену или ждать, пока Прокопий, успокоившись, придет в себя. Собаки, видимо, вспомнили про медведя, вырвались из рук Днепровского, и снова их лай покатился по тайге.

Зверь разорвал Днепровскому плечо и избороздил когтями голову. При падении Прокопий неудачно подвернул ногу и вывихнул ступню. Я достал зашитый в фуфайке бинт и стал перевязывать ему раны. Издали послышались голоса. Нашим следом шли люди и тащили за собой на случай нашей удачи двое нарт.

Медведь оказался крупным и довольно жирным. Вся внутренность была залита салом, за которым не было видно ни почек, ни кишок. На спине, вдоль хребта и особенно к заду, толщина сала доходила до трех пальцев. Все мы радовались, что Днепровский легко отделался, и были очень довольны добычей. Предстояла большая физическая работа по переброске груза на Кизыр, которая, в лучшем случае, протянется неделю. Было как нельзя более кстати и жирное мясо.

Я осмотрел берлогу, устроенную медведем под елью, затем с Арсением Кудрявцевым взяли под руки Прокопия и медленно повели на бивак. Следом за нами шли Левка и Черня. Подошли товарищи и помогли унести медведя.

Только теперь мы заметили, что солнце уже оторвалось от гор. Тайга проснулась. Было необычайно светло и радостно, как в весенний день.

Табор внезапно преобразился. Больше всех был доволен повар Алексей Лазарев.

— А ну, товарищ повар, разворачивайся! — приказывал он сам себе, позвякивая ножами. — Нынче клиенты пошли требовательные. Похлебочкой да мурцовочкой не довольствуются, — подавай говядинки, да не какой-нибудь, а медвежатинки!..

На костре закипали два котла с мясом, жарились медвежьи почки, топился жир, и тут же, у разложенного на снегу мяса, товарищи разделывали медвежью шкуру.

Нелишне сказать несколько слов о медведе, тем более что нам пришлось на Саяне часто встречаться с этим бесспорным хозяином тайги. Его жизнь, как известно, во многом отличается от жизни других хищников. Природа проявила к «косолапому мишке» много заботы. Она сделала его всеядным животным, наградила поистине геркулесовой силой и вселила в него инстинкт, побуждающий этого зверя зарываться в берлогу и проводить в спячке холодную зиму. Это избавляет медведя от зимних голодовок и скитаний по глубокому снегу, к чему он совсем не приспособлен из-за своих коротких ног. Но перед тем, как покинуть тайгу и погрузиться в длительный сон, он энергично накапливает жир. «Что только не ест медведь, и все ему впрок», — говорят про него сибирские промышленники. Вот почему до удивления много он накапливает сала. Ни один зверь так за осень не «отъедается», как медведь.

Я наблюдал медведей в течение многих лет, в самых различных районах нашей страны. Из пятидесяти примерно медведей, убитых мною осенью и ранней весною, по выходе их из берлоги, я не нашел очень большой разницы в наличии жира у одинаковых по росту животных. Зимой он тратит совсем небольшую долю своих запасов, во всяком случае — не более одной трети или, максимум, половину. К сожалению, еще до сих пор в литературе встречаются неверные утверждения, что медведи выходят из берлоги худыми, измученными длительной голодовкой. Жир ему, безусловно, нужен не только на зимний период, но и на весну, до зеленого корма. В этом нет ничего удивительного. Но в берлоге зверь находится в состоянии покоя — в забытьи, и его организм в это время употребляет небольшую дозу жира.

Покинув же свое убежище, что иногда бывает очень ранней весной, благодаря появлению в берлоге воды или весенней сырости, он принужден голодать. В тайге в это время нет для него корма. Во многих желудках, вскрытых в апреле, мы нередко находили хвою, звериный помет, сухую траву, мурашей, личинки насекомых, добываемых им в колоднике и под камнями. Разве может это огромное животное прожить весну только за счет такого непитательного корма?! Конечно, нет! На этот период, как и для зимней спячки, он должен накопить жир.

А что же должно быть с медведем, если он, по причине болезни, старости или отсутствия корма, не накопит на осень достаточного количества жира? У него не пробудится инстинкт, побуждающий зверя ложиться на зиму в берлогу. Это самое страшное в жизни медведя. Можно представить себе декабрьскую тайгу, холодную, заснеженную, и шатающегося по ней зверя. Он будто не может догадаться, как сделать берлогу, забирается в чащу, под камни, но там нет спасения, холод не дает ему покоя, и он снова бродит, из края в край, по лесу. Измученный и голодный, он все же уснет где-нибудь в снегу, уснет непробудно.

Такого зверя промышленники называют «шатуном». Обозленный необычным состоянием, он делается дерзким, и встреча с ним не сулит охотнику ничего хорошего. Она обычно заканчивается трагической развязкой для одного из них, а бывает так, что и для обоих. Можно наверняка сказать, что из всех случаев нападения медведя на человека поздней осенью и зимой три четверти относятся за счет «шатунов».

Инстинкт побуждает медведей, имеющих достаточный запас жира, зарываться на зиму в берлогу, но если почему-либо этого не случилось, то зверь обречен на гибель.

После обильного завтрака лагерь опустел. Люди с нартами ушли за оставленным в пути грузом, а мы с Павлом Назаровичем решили в этот день добраться до Кизыра. На месте ночевки остался раненый Прокопий.

Погода была тихой, а небо безоблачным. От наступившего тепла снег осел, появилось еще больше пней, обломков и сучьев упавшего леса. Еще печальнее выглядела мертвая тайга, безотраднее казался наш путь.

Прав был Павел Назарович, убеждая меня отложить все дела и сосредоточить силы экспедиции на переброске груза. Еще несколько теплых дней — и снег может до того осесть, что передвижение с нартами станет невозможным. Тогда придется перетаскивать груз на себе или отложить переброску его на неопределенное время, когда просохнет тайга, прорубится дорога и можно будет идти на лошадях. Но этого мы боялись больше всего. На Кизыре нам нужно было быть в конце апреля, иначе мы не смогли бы воспользоваться рекой для заброски лодками груза дальше, а лодками можно было идти только в период между ледоходом и весенним паводком. Вот почему теплые солнечные дни вызывали у нас тревогу. Ранняя весна ускорит паводок. С какой радостью встретили бы мы появление на небе облачка, предвещающего непогоду!