Григорий Данилевский – Княжна Тараканова. Сожженая Москва (страница 3)
Прославленная победами армия Наполеона превратилась в Москве в толпу мародеров и грабителей. Писатель показал страшные картины надругательства «просвещенной нации» над нашими святынями: расхищение Архангельского собора, устройство конюшен в церквях, взрыв Кремля перед уходом врагов из Москвы.
С большой точностью и психологической тонкостью Данилевский передал двойственное отношение русского образованного общества к Наполеону накануне войны. Одни считали его порождением французской революции, «корсиканским чудовищем», другие превозносили как политического гения, испытывая благоговение к «укротителю террора и якобинцев, цезарю-плебею». В «Сожженной Москве» показано, как в прах развеиваются подобные идиллические представления Перовского. Замечательна сцена прощальной прогулки Перовского и его любимой Авроры. Они смотрят в сторону Москвы на фоне заката. Столица как бы в пожаре, кресты и колокольни над нею – «точно мачты пылающих кораблей». Аврора спросила Базиля, собиравшегося на войну: «Что же, полагаю, вам тяжело идти на прославленного всеми гения?» С горечью признается Перовский: «Я… заблуждался и никогда себе это не прощу… Предатель и наш враг; жизнь и все, что дороже мне жизни, я брошу и пойду, куда прикажут, на этого врага».
Испытания, которые выпали на долю Перовского, – трудности армейской службы, тяжелое ранение, вынужденное пребывание в горящей Москве, плен – все это стало как бы расплатой за его прежние заблуждения, очистило и закалило душу.
Развенчивая «наполеоновскую легенду», Данилевский показал Бонапарта в отталкивающем виде: «некрасивая несоразмерность его длинной талии и коротких ног», «холодное и злое выражение глаз и насупленного желтого лица». Еще отвратительнее его внутренний облик: властолюбие, жестокость, эгоизм, предательство – в России он бросил обескровленную армию, спасая бегством собственную жизнь. С этим злодеем один на один идет сражаться героиня романа Аврора Крамалина. Аврора Крамалина – персонаж вымышленный, но ее образ связан с реальной участницей военных событий – «кавалерист-девицей» Надеждой Дуровой, имя которой называет Данилевский: «В толках о партизанах стали упоминаться и женские имена. В обществе говорили об отваге и храбрости девицы Дуровой, принявшей имя кавалериста Александра Дурова, и о других двух героинях, не оставивших потомству своих имен».
Никто до Данилевского в русской литературе не изображал так ярко, психологически точно русскую женщину в войне 1812 года. Начал было Пушкин: Полина из его «Рославлева» горит патриотическими чувствами, готова своей рукой уничтожить Наполеона. Но Пушкин не закончил произведение, не показал в действии героиню. Эту задачу с честью выполнил Данилевский, поведав правдивую историю «юнкера Крама» – Авроры Крамалиной.
Примечательна подробность: Аврору воодушевил подвиг старостихи Василисы, о которой дьякон в разговоре с юной дворянкой отозвался так: «Сущая, можно сказать, Марфа Посадница, а по храбрости – амазонка или даже, по своему подвигу, библейская Юдифь… Эта старостиха собрала сычевских мужиков с косами, с топорами и с чем попало, села верхом на лошадь и во главе их пошла…» Переодевшись в мужской костюм, взяв оружие, Аврора поступила в партизанский отряд Сеславина, а потом Фигнера. В прощальном письме родным она пояснила, что стремится исполнить долг «тех истинных патриотов, кто искренне любит и чтит нашу, поруганную теперь, родину, за которую пролито столько крови».
Роман «Сожженная Москва», даже после толстовской эпопеи, занял заслуженное место в замечательной русской прозе о подвиге России в «грозе двенадцатого года».
Григорий Петрович Данилевский в жизни своей достиг поставленной когда-то в молодые годы цели. На лестницу государственной службы он поднялся в чине тайного советника. Любимому отечеству он плодотворно послужил и в «чине писателя». Книги его – живая русская проза.
Княжна Тараканова
Часть первая. Дневник лейтенанта Концова
Ни малейшего сумнения, – она авантюрьера.
I
Трое суток не смолкала буря. Трепало так, что писать было невозможно. Наш фрегат «Северный орел» за Гибралтаром. Он без руля, с частью оборванных парусов, уносится течением к юго-западу. Куда прибьемся, что будет с нами? Ночь. Ветер стих, волны улегаются. Сижу в каюте и пишу. Что успею записать из виденного и испытанного, засмолю в бутылку и брошу в море. А вас, нашедших, молю отправить по надписи.
Боже Вседержитель! Дай памяти, умудри, облегчи болящую, истерзанную сомнениями душу…
Я – моряк, Павел Евстафьевич Концов, офицер флота ее величества всероссийской императрицы Екатерины Второй, пять лет тому назад, Божьим изволением, удостоился особого отличия в битве при знаменитой Чесме[1].
Всему свету известно, как наши храбрые товарищи, лейтенанты Ильин и Клокачев, с четырьмя брандерами[2], наскоро снаряженными из греческих лодок, в полночь 26 июня 1770 года отважно двинулись к турецкому флоту при Чесме и послужили к его истреблению.
И мне, смиренному, удалось в то время – прикрывая брандеры, – в темноте, с корабля «Януария», лично бросить во врага первый каленый брандскугель[3]. От брандскугеля, попавшего в пороховую камеру, вспыхнул и взлетел на воздух адмиральский турецкий корабль, а от наспевших брандеров загорелся и весь неприятельский флот. К утру из сотни грозных шестидесяти- и девяностопушечных вражьих кораблей, фрегатов, гальотов и галер не осталось ничего. Плавали одни догоравшие обломки, трупы и разрушенная корабельная снасть. Наш подвиг воспел в оде на Чесменский бой преславный поэт Херасков, где и мне, незнаемому светом, посвящены в добавлении сии громкие и вдохновенные строки:
Оные стихи твердили все наизусть. Хотя бывшие в нашей службе на брандерах англичане, как Макензи и Дугдаль, главнейше приписывали себе славу Чесменской битвы, но и нас начальство отменно взыскало и отличило. Притом и я был удостоен чином лейтенанта и взят в генералы-адъютанты к самому победителю морских турецких сил при Чесме, к графу Алексею Григорьевичу Орлову.
На службе мне везло, жилось вообще хорошо. Но страшный рок иногда преследует людей.
Судьба отвернулась от меня, статься может, за поспешное, хотя вынужденное удаление с родины.
Мы радостно жили на славных чесменских лаврах, превознесены и чествуемы всюду – французами, венецианами, испанцами и иных наций людьми. И вдруг мне, бедному, выпал новый, нежданный и тяжкий искус.
Война еще длилась. Граф Алексей Григорьевич Орлов, после шумных битв, живя в удовольствии на покое, при флоте, говаривал:
– Я так счастлив, так, как будто взят, аки Енох, живой на небо[5].
Это он так только говорил, а неукротимыми и смелыми мыслями не переставал парить высоко, с тех пор как некогда пособил Екатерине взойти на престол.
Однажды, плавая с эскадрой в Адриатике, он послал меня для одной тайной разведки к славным и храбрым жителям Черной горы. Это было в 1773 году.
Лазутчики все ловко и умненько устроили. Я бережно в ночной темноте высадился, снес что надо на берег и переговорил. А на обратном пути, в море, нас приметила и помчалась за нами сторожевая турецкая кочерма.
Мы долго отстреливались. Наших матросов убили; я, тяжело раненный в плечо, был найден на дне катера, взят в плен и отвезен в Стамбул.
Во мне, хотя переодетом в албанский наряд, угадали русского моряка и сперва очень ухаживали за мной, очевидно рассчитывая на хороший выкуп. «Ну, как дознаются, – думал я, – что их пленник тот самый лейтенант Концов, от брандскугеля которого зажегся и взлетел на воздух под Чесмой их главный адмиральский корабль? Что станется тогда со мной?»
II
Он пробыл в плену около двух лет. Настал 1775 год. Вначале меня держали взаперти, в какой-то пристройке Эдикуля, семибашенного замка, потом в цепях, при одной из трехсот стамбульских мечетей. Дошел ли туда, на самом деле, слух, что в числе пленных у них находится Концов, или турки, потеряв надежду на мой выкуп, решили воспользоваться моими сведениями и способностями, – только они затеяли склонить меня к исламу.
Мечеть, где я содержался, была на берегу Босфора. Из-за железной оконной решетки виднелось море. Лодки сновали у берега. Навещавший меня мулла был родом славянин, болгарин из Габрова. Мы друг друга вскоре стали понимать без труда… Он начал стороной наставлять меня в турецкой вере; хвалил мусульманские обычаи, нравы, превозносил могущество и славу падишаха. Возмущенный этим, я упорно молчал, потом стал спорить. Чтобы расположить меня к себе и к вере, которую он так хвалил, мулла исхлопотал мне лучшее помещение и продовольствие.
Меня перевели в нижнюю часть мечети, при которой он состоял, начали давать мне табак, всякие сласти и вино. Цепей с меня, однако, не снимали. Сам вероотступник, учитель мой, по закону Магомета, не пил, но усердно соблазнял меня и манил:
– Прими ислам, будет тебе вот как хорошо, цепи снимут, смотри, сколько кораблей; поступишь на службу, будешь у нас капитаном-пашой…
Я лежал на циновке, не дотрагиваясь до предлагаемых соблазнов и почти не слушая его. Моим мыслям представлялась брошенная родина. Я перебирал в уме друзей, близких, улетевшее счастье. Сердце разрывалось, душа изнывала от неизвестности и тоски по родине. О, как мне памятны часы того тяжкого, рокового раздумья!