Григорий Данилевский – Беглые в Новороссии (страница 4)

Данилевский бесспорно занимательный рассказчик, и, за исключением «Девятого вала», все вышедшее из под его пера читается с большим интересом. Тайна этого интереса лежит в самом выборе сюжетов. «Девятый вал» потому и скучен, что взята в общем обыденная тема, в которую только изредка вкраплены излюбленные Данилевским уголовные мотивы. Во всех же остальных его произведениях сюжеты самые экстраординарные. Три «бытовых», по намерению автора, романа, образующие известную трилогию, посвящённую изображению оригинальной жизни Приазовского края («Беглые в Новороссии», «Беглые воротились» и «Новые места»), не составляют исключения.

Жизнь поэтичных в своем приволье, но по общему представлению столь мирных новороссийских степей под кистью Данилевского получает необыкновенно романтическую окраску. Похищение женщин, лихие подвиги разбойников, величавые беглые, фальшивые монетчики, бешеные погони, убийства, подкопы, вооружённое сопротивление властям и даже смертная казнь – вот на каком непривычном для русского реализма фоне разыгрываются чрезвычайные события трилогии. Один из апологетов Данилевского в русской критике П. Сокальский, основываясь на подробностях и эпизодах трилогии, усматривает в ней «поэзию борьбы и труда». Сам автор в лирических отступлениях и постоянном приравнивании Новороссии к «штатам по Миссисипи», тоже весьма ясно обнаруживает свое стремление придать приобретательским подвигам своих героев характер протеста против крепостной апатии, одним мертвым кольцом охватившей и барина, и мужика. Не следует забывать, что трилогия Данилевского была задумана и частью даже написана в ту эпоху, когда деловитость как противоядие косности соблазняла самых крупных писателей наших.

Исторические романы Данилевского уступают художественно-этнографическим произведениям его в свежести и воодушевлении, но они гораздо зрелее по исполнению. В них меньше характерной для Данилевского торопливости, и стремление к эффектности не идет дальше желания схватывать яркие черты эпохи. Писал Данилевский свои исторические романы, почти исключительно посвященные второй половине XVIII века, с большой тщательностью и с прекрасной подготовкой. Он был большой знаток XVIII века не только по книгам, но и по живым семейным преданиям, сообщённым ему умной и талантливой матерью. Отдельные личности, как и в бытовых романах, мало ему удаются, но общий колорит он схватывает очень удачно. Лучший из исторических романов Данилевского – «Чёрный год». Правда, личность Пугачева вышла недостаточно яркой, но понимание психологии масс местами доходит до истинной глубины.

К числу наименее удачных романов Данилевского критика причисляла «Сожженную Москву», где соперничество с Л. Н. Толстым оказалось слишком опасным.

Ознакомившись вкратце с жизненным и творческим путем Данилевского, обратимся к его романам, которые вскоре выйдут в нашем издательстве.

Герои первого романа Данилевского «Беглые в Новороссии» – крестьяне, бежавшие в поисках воли от крепостной зависимости и своих хозяев-притеснителей и попавшие в новую, еще более ужасную кабалу. Таков Левенчук, вызывающий сочувствие автора. Вначале нерешительный, тихий и робкий, он, доведенный до отчаяния, поднимается до активного протеста, готовый на убийство богача-душегуба Панчуковского за поруганную невесту, за искалеченную жизнь.

«Воля», по замыслу автора, это повествование, являвшееся как бы продолжением романа «Беглые в Новороссии», о чем свидетельствует и подзаголовок – «Беглые воротились». Между собой романы связаны только главной темой – судьбой крепостных крестьян, добывших «волю» побегом и «милостью» царя и помещиков. В романах разные действующие лица и разное место действия. Но воротившиеся из бегов побывали в тех самых местах, где оседали и «Беглые в Новороссии».

Характеры и события «Воли» складываются непосредственно под влиянием реформы о крепостном праве, обманувшей надежды крестьян. Возвращаясь в свои родные места к крестьянскому труду, беглые не получали земельных наделов. Сомнение крестьян в их освобождении в период подготовки реформы («Село Сорокопановка») заменяется в «Воле» открытым возмущением: «Нас надули, обманули! Настоящий закон спрятан». Данилевскому в новом романе удалось отразить логику событий, приводящих к пореформенным крестьянским волнениям. «Воля та, когда сам ее взял», – поучает горький бродяга Зинца Илью Танцура – главного героя книги. Судьба Зинца, рассказанная в своеобразной вставной новелле, напоминает историю Левенчука, отомстившего своему барину. Танцур, ставящий дело народного отмщения выше личного благополучия, противопоставлен в нравственном плане персонажам, представляющим западно ориентированную дворянскую среду.

Герои книг писателя не производят впечатления людей, искусственно перенесенных в чуждую для них среду. Они представляют конкретную историческую эпоху. Особое мастерство Данилевского проявилось в изображении внешних черт эпохи – ее предметного мира и быта. Этнографический материал романов и занимательность и драматизм фабулы, «сочиненной самой исторической действительностью», были, по мнению критики, причиной их популярности.

При написании предисловия использованы следующие материалы:

1. Данилевский Г. П. Полное собрание сочинений: В 24 т. / Биографический очерк С. Трубачева. – 9-е изд. – СПб., 1902.

2. Сокальский П. П. Поэзия труда и борьбы// Русская мысль. – 1885. № 11. – С. 149–167; № 12. – С. 25–43.

3. Гаршин К. Критические опыты. СПб., 1888. – С. 131–134, 138–140.

4. Левин С. С. Григорий Петрович Данилевский // Исторический вестник. – 1890. – № 4. – С. 154–170.

5. Скабичевский А. М. История новейшей русской литературы. – СПб., 1891. – С. 233–235, 371–373.

6. Черкас А. Г. П. Данилевский//Русский биографический словарь под наблюдением А. А. Половцева. – СПб., 1905. – Т. 6. – С. 63–66.

7. Лотман Л. М. Роман из народной жизни. Этнографический роман//История русского романа: В 2 т. – М.; Л., 1964. – Т. 2. – С. 390–415.

8. Петров С. Русский исторический роман XIX века. – М., 1964. – С. 434–435.

От редакции

Часть первая. Перелетные птицы

I. Левенчук и Милороденко

В конце апреля по пути к азовскому поморью старых украинских губерний пробирались глухими тропинками, оврагами и одинокими степными лесками двое пешеходов. Оба они были молоды, измождены усталостью, в потертой одежде и с палками в руках. Ночевали они под стогами, пили редко из колодцев, а более из не высохших еще снеговых озерков, ели что Бог даст и торопились-торопились. Младший из них, тип чистого малоросса, немного мешковатый и вялый, шел как будто нехотя, пугливо оглядывался по сторонам, вздрагивал при малейшем звуке в степи, ранее старшего сворачивал в сторону, едва завидев на пути одинокий постоялый двор, хутор или проезжую смиренную тележонку. Зато старший шел смело и даже весело. На нем был зеленый жилет с ключом на веревочке, серая барашковая шапка и ветхие плисовые шаровары. Он бойко говорил по-русски, хотя был родом малоросс.

– Ты, брат Хоринька, смотри у меня, не дури, не кручись: я уж в пятый раз бегаю. А что? – сходит! ровно, миленький, ничего. В первый раз таки, как поймали и привели, скажу тебе, вспороли напорядках. Исправник был выжига, пятью червонцами не откупился. А зато места-то, места какие! Батюшки мои светы! Ты в резонт то ись не возьмешь, что это за край, эта поморская сторона! Уж недаром же я веду тебя туда, братец! Там тоже поселки есть, да не чета нашей треклятой «панщине»; сказано – волюшка: вот как птицы вольные, там и земля вольная! Разные тебе языки, сбоку сплошь донщина, а там наши города и море! Жизнь, жизнь, родимый! Денег заработаешь вдоволь, пачпортик тебе выхлопочут. Паны там не то что у нас: всё ухари-молодцы и по-кавалерски тебя содержут. Значит, не то что у нас, по старым господским хуторам, в месячину[7] тебе толоконце одно отпускают, значит, дерть [8] собачью, жито пополам с ячною мучицей по пудику на душу. А там тебе и сало и масло постное греческое, прямо с порта, в богоспасенные дни. Ешь-кушай да трудись, душа. Сказано, вольница! Захочешь жены – и жинку тебе справят новую. Пять раз я бегал и пять раз все новых шамшурок доставал! Такое уже заведение было; коли ты лакомка – не нахвалишься, ей-Богу!

Младший на эти слова тихо вздохнул, продолжая семенить босыми пятками, держа сапоги через плечо и изредка потирая тряпицей разболевшиеся от ветра глаза.

– Ну, что вздыхаешь, Хоринька? Слушай, Харько! Эти твои оханья да вздохи – только одни пустяки. Ну, куда мы идем, а? Слышал ты про азовски лиманы, про донски гирла и камыши? Ну? Глуп ты есть, человече, и только! Говорю тебе: приведу тебя в такие места, что ахнешь. Бос ты – обуют тебя, наг ты – оденут, гладен – накормят, пьяница – пить дадут, баб любишь – предоставят тебе таких, что ума помраченье! Волюшка, волюшка, Харитон!.. Кто ее не любит? Бежал я, братец ты мой, впервой сдуру, от блажи, понятия еще не имел, значит, о живодере Петилье, у которого после трижды в наймах бурлаком жил, – там такой шельма-французик под Бердянском степи держал, – а и то, что со мною сталось! Вышел я, братец, наработамшись и намучимшись вдоволь, в дождь да в студеную непогодь пробирался, как и мы теперь, свиными дорожками, по захолустьям. Да как вышел я за Днепр, как повидел, что это уже не наша панская Украина, а вольная со светосоздания царина[9], значит, Божья степь, где, куда ни глянешь, все поле да поле, ковыль расстилается да коршунье летает, – всполз я, избитый и усталый, на курган и поглядел этак вперед себя. Голова, брат, и закружилась, а глаза чуть не ослепли от свету, простора да сверканья всякого. И смотрел я, Хоринька, с кургана того от утра вплоть до вечера; упал и заплакал с радости. Так бы, кажись, и пошел на все четыре стороны разом… Волюшка, воля! Постой, и ты не то заговоришь, как увидишь ее! Сказано, рай! Знаешь бурлацку песню: